Но что так вылежишь? Лишние нервы трепать… Поднялся, чувствуя, что каждое движение болью отдается в душе. Тапочек поблизости не было. Он побрел босиком. А куда, собственно? Умываться, что ли.
В большой комнате увидел ночлежное место, где он проспал полночи. Рядом валялись рубашка, майка, трусы. Дверь гардероба была разинута и открывала любому взгляду все нутро. У дивана косолапились носами друг к другу тапки. На стуле, свешиваясь одним плечом, полупьяно висел пиджак.
Тоска объяла Потапова. Он стоял среди всего этого молчания и чувствовал, что начинается его новая жизнь… более холодная. Что молодости конец! «Вернулся мельник вечерком» — а ведь это, Сев, про меня!
Ему вспомнились осенние Сокольники… Там кленов опадающих целые леса. Они идут, держа Танюлю за руки. И настроение такое у Потапова — то ли грустное, то ли дурашливое… «Алик, давай в «Сирень»-то заглянем». — «Ну ты что? С ребенком в пивную. Какой ты, право…» Оказывается, это и было счастьем.
Он пошел на кухню и долго стоял перед открытым холодильником. И наконец холодильник, устав противиться теплу, которое втекало в него невидимой болезнью, устало заурчал — на Потапова и на такое невезение с утра пораньше. И тогда Потапов наконец решился. Он взял два яйца, но не стал их ни варить, ни жарить, а просто выпил с куском посоленного черного хлеба… Дальше что? Чай, кофе? Съел яблоко, чего с ним почти никогда не бывало. Яблоки, апельсины ну и все тому подобное — это была у них в доме Танюлина забота… Теперь не было у него и Тани.
Где она сейчас? Да все нормально: небось пошла гулять с тестем. А Элка…
Он увидел, как жена сидит с чашкой кофе и папиросой в незнакомой комнате, за чужим столом. И волосы ее по-утреннему… А ну-ка замолчи об этом! Он резко встал — аж в голову ударило, стул за его спиной грохнулся навзничь…
Нет, не от злости он вскочил. Он не мог додумать этой ужасной мысли… Скорее, а ну скорее!.. Как куда? К Луговому!
Бегом, бегом! Спешка тоже наркотик. Уже сердце скакало, перепрыгивая само через себя. Он топал по квартире напролом. Боль, воспоминания — все хрустело! Квартира сразу стала тесна ему, двухметровому парню… Да я еще столько дел понаделаю!
Отставить пиджак. Давай-ка сюда свитерок серенький, который они в Риге купили с… А ну-ка, отставить! Купили и купили. Правильно сделали… Это ж надо же! И рубашечки мне все перед уходом постирала? Отлично! Чистые рубашечки нам в жизни пригодятся… Носки? Носков у нас навалом!.. Плащ, шляпу — готов, Сан Саныч. Вперед!
Он вылетел из подъезда и увидел, что на улице дождь. Зонт бы надо? И вдруг понял, что одно дело спешка, другое — бегство, и ему слабо сейчас вернуться в квартиру.
Ну и пусть будет слабо, не расстраивайся… Неожиданно в Потапове появилось вдруг то чувство жалости, с которым относятся к себе больные люди… Ну и ничего, не расстраивайся, пойдем… И поднял воротник…
От больницы он долго-долго шел пешком — все зализывал раны, которые нанес себе вынужденным оптимизмом. Даже рассказывал там анекдотец из армянского радио — Лужок засмеялся… Эх, Сереженька! Быть бы тебе сейчас здоровым…
Родная Москва жила, ничего не зная о несчастье Потапова. Здесь, в центральной части города, улицы были не так длинны, как у него на окраине, и не так прямы. Они словно перетекали друг в друга, лицо их все время менялось.
Говорят, будто в Москве есть кусочки всех русских городов. Но сейчас Потапов шел именно по Москве! Район Бауманской, бывшая Немецкая слобода. Более московского места и не представишь. Только если Кремль, подумал Потапов, да Красная площадь… Многие дома стоят здесь еще с петровских времен. Теперь их тоже выламывают, теснят. Но не так-то просто они сдаются. С боем. Стены толщиною в метр — попробуй-ка!.. Но, конечно, громят и их.
Места здесь Потапову были все знакомые. В этой церкви со сшибленными крестами, переоборудованной в спортивный комплекс, он тренировался. И здесь однажды пришлось рубиться в финале с командой МВТУ. А там вон, на месте несусветно огромного семнадцатиэтажника, стоял деревянный приветливый такой и скрипучий домишко. И в нем жила некая Галка Олейникова. А подружка у нее была Наташа…
Шагал Потапов, и вроде погода стала разгуливаться. За тучами ясно чувствовалось близкое солнце. Дождь кончился, асфальт стал понемножечку высыхать и белеть.
Настроение стало ровнее, он думал о всякой всячине, об архитектуре и о том, до чего ж Яуза-река была мазутная, а теперь вроде почище, и все вспоминал какие-то матчи. В общем, это был такой район — память знала его назубок.
За Госпитальным переулком, в совершенно новом сквере, он присел покурить.
Он удивленно подумал, что еще не курил сегодня… дела! Времени было почти два часа.
И сразу после первой затяжки, когда так сладко забилось сердце, опять очнулись его печаль и горечь.
Неожиданно поднявшийся весенний ветер рвал над головой у Потапова облака. От первой сигареты он прикурил вторую, от второй третью. Опустил голову, глубоко дыша дымом.
