Неожиданно он вспомнил что-то, будто запах какой-то мысли. Причем совсем недавно пришедшей ему. Может быть, час или полтора назад. Уже на даче! Только не было времени посадить ее в отдельную клетку памяти. И она нырнула куда-то в общий хаос темноты, где кишат навсегда забытые стихи, мысли, сведения — все то, что будто бы приходит к нам перед самой смертью.
И теперь Потапов глядел и раз за разом пробовал вспомнить свою мысль. И чем больше он ее искал и мучился, тем ценнее и необходимей та идея казалась… Идея! Уже даже не мысль.
Шаг за шагом он стал вспоминать, как вошел сюда, что делал и что думал. Вспомнил таксиста, тяжело положившего руки на руль, и печку, полную тающих углей, и охапку зависевшихся здесь драповых и меховых воспоминаний…
И вдруг его озарило, Потапова! Сердце от неожиданности подскочило и ударилось прямо в горле. Вспомнил: вот он включает электричество, видит сизый смрад и почти тотчас простуженным носом ощущает, что это действительно смрад. Пахнет смрадом!.. Открытие же состояло вот в чем: для того, чтобы носу лучше чуять, нужны глаза!
Какое-то время Потапов сидел, поворачивая свою мысль и так и эдак, словно игрушку. Он любовался ею и потихоньку приноравливал к ней зачатки схем. Думал, что может пригодиться из уже имеющегося в науке, а что надо будет делать и открывать…
Он привычно нащупал в кармане спички и сигареты, вынул их, но не закурил. Он почувствовал вдруг нелепую убийственность этой привычки!
Положил сигареты на перила, подальше от себя, словно надеясь, что кто-то их унесет в темноте… Да нет, я, конечно, буду курить, сказал он себе, я бросать не собираюсь. Но просто сейчас…
Сева не то застонал, не то вздохнул, во сне почесался носом о телогрейку, на которой спал, и повернулся на другой бок.
Потапов вошел в дом, включил свет, закрыл окна. Печка уже прогорела, но по уголькам еще бегали синие привидения… По крутой лестнице Потапов поднялся на второй этаж, где стоял Севин стол, и почти сейчас же отыскал бумагу и ручку.
Три дня они жили на даче.
То была странноватая жизнь. Они мало разговаривали друг с другом. Но Потапов, который должен был бы испытывать от этого определенную неловкость (гость непрошеный), знал, что Сева нуждается в нем. Да и он нуждался в Севе. Вдвоем не так холодно жить…
А в то первое и уже как бы далекое от сегодня утро Потапова разбудил и странный, и знакомый, и давно позабытый звук. Слушая его, Потапов потихоньку просыпался, вспоминал предыдущий день, вечер и ночь. Он чувствовал себя выспавшимся, но каким-то немного смурноватым… Наконец выглянул в окно. Сева очень аккуратно, по-хозяйски сгребал старые листья. На причесанной граблями траве уже лежало несколько бурых холмов… Потапов сейчас же вспомнил, как они хорошо и сладко умеют дымить… Вот так Сева! Времени половина восьмого, а он работал уже не менее часа. Словно вчерашнего не было и в помине!
Потапов раскрыл окно. Сразу волнующий весенний холод охватил его. Сева обернулся. Стоял, опершись на грабли — в такой очень спокойной позе.
— Бог в помощь, труженик!
Сева кивнул в ответ — без улыбки, без слова. Смотрел на Потапова.
— Какой же ты, Сева, молодец все-таки! Вот уж никуда не денешься: в здоровом теле здоровый дух.
— Нет! — Сева медленно покачал головой. — Все наоборот как раз. Остатки моего духа поддерживают в здоровье мое тело, — он сделал паузу. — Прости меня… И давай больше никогда об этом не говорить.
И они больше не говорили об этом. Но Потапов знал, что Сева об этом думает. Не раз, когда они шли куда-нибудь или сидели молча на террасе, Сева вдруг клал ему руку на плечо. Но в глаза не глядел.
— Сева?..
— Пойдем на реку?
Это было такое чудесное и такое забытое занятие — ходить на реку, стоять на мостках, с которых женщины полоскали белье. Потапов думал, что это все осталось только в сказках. Нет, пожалуйста — в Подмосковье! Всего тридцать три километра от столицы.
— Здесь в прошлом году бабушка одна утонула, — сказал вдруг Сева.
— Утонула?! — невольно переспросил Потапов. — Какая же тут глубина?
— По пояс, не больше… Упала в воду, а подняться не смогла…
Так они жили: ни о чем не спорили, соглашались с полувзгляда, не шутили да и вообще перекидывались словечком раз в полчаса. Потапов про себя называл это существование «жизнь с похмелья». Но, конечно, он был не прав. Они жили куда более сосредоточенно, внутри словно шла подготовка к чему-то.
— Ты в отпуске, да? — спросил однажды Сева. Потапов кивнул. Сева внимательно посмотрел на него: — Ладно, потом расскажешь.
Несколько раз Потапов пробовал думать о «Носе»… И не получалось! Сразу в голову лезла контора, Олег, Элка. И тогда он отступал выжидая. «Нос», «Нос» и «Глаза». Он знал, что это все существует в его памяти…
Он собирал по частям свою душу, свою прежнюю душу, детскую, что ли… Слова, запахи, звуки, которые могут существовать только в неторопливой и размеренной жизни людей, не гнушающихся называть себя простыми людьми, — все это когда-то принадлежало Потапову и теперь возвращалось к нему.
