С тестем у них, что называется, издревле сложились особые отношения некоей мужской солидарности. Тесть был человек военный (отставка тут роли не играла), то есть в свободное время любил сугубо мужскую компанию, любил глухую накуренность полночного преферанса, немудрящую закуску, которая вполне уютно чувствует себя на расстеленной газете, любил разговор о давно прошедших фронтовых делах… Он был танкистом, ходил с черной повязкой на глазу, его ранило на Курской дуге. Сорок лет он таскал в себе осколки от немецкого снаряда.
Тесть любил уводить Потапова на балкон, а в «холодное время года» (тестево выражение) на кухню и там беседовать не торопясь, пока женщины (Элка и теща) перемалывали свое… У них как-то не очень складывалось с разветвленными разговорами. Больше просто покуривали, а то, глядишь, вынималась и потайная бутылочка. Где-то в середине их общения тесть всегда — но очень коротко, чтоб не ставить Потапова в неловкое положение, — касался его работы. Ну, в общем, полное взаимопонимание.
Но теперь все получалось настолько вверх ногами, настолько не укладывалось в рамки их отношений… В сущности, правильней всего было бы пока не встречаться. А поскольку никакого улучшения между Потаповым и Элкой не предвиделось, «пока» значило «никогда».
Вот с тещей ничего непредвиденного случиться не могло. Теща, как и все тещи мира (ну, или, скажем, как их огромное большинство), была необъективна, видела в Потапове лишь партнера по не очень удачному Эллочкиному браку со всеми вытекающими отсюда вздохами и тайными думами. Конечно, Танюля во многом сблизила их. Но сейчас уже сие не имело почти никакого значения.
Потапов знал это. И заранее все себе рассказал. Но хоть убейся — обидно было слышать холодную ее интонацию. Думалось: елки-палки, да что ж такое, а? Кажется, в первый раз за длинные одиннадцать лет он был абсолютно не виноват перед нею. Но оказывается, по тещиным представлениям все-таки виноват! С упорством всякой любящей мамы она просто держала сторону дочери.
Что ж делать! Скрепя сердце Потапов просто отцедил информацию: у Элки это серьезно, Танюля по-прежнему у тещи…
Тут он впервые сообразил, что, черт бы все побрал, но ведь я теперь алиментоплательщик — надо же на Танечку денег послать. Он спросил тещин индекс, и это, кстати, вовсе не показалось ей странным. Наверное, мысль о деньгах она давно уже держала в ближних ящиках своей памяти… А что тут, впрочем, особенного? Живут на одну пенсию.
— А ты разве к нам не заедешь? — спросила теща. В смысле: что, мол, тогда не нужен никакой индекс.
Нет, подумал Потапов, не заеду. И ответил так же, как Ленуле: я к этому пока не готов.
Затем он сидел минут десять, совершенно забыв о Севке и о почтовой девушке (кстати, довольно симпатичной), которая с определенным любопытством смотрела на обросшего, подозрительно одетого, но красивого мужика.
Не было сил у него на третий разговор, хоть вы кол на голове тешите! И он бы ни за что не стал звонить, но так и увидел мамино лицо: «Значит, на меня-то у тебя сил и не хватает?»
Он стал набирать номер, а сам быстро высчитывал, что маме известно, а что нет. Явно она звонила в контору — узнала про отпуск. Далее: звонила им домой — никто не подходит… Теще? Пожалуй, теще она не звонила — не те отношения. Стало быть, она ничего еще не знает. И не буду говорить, решил Потапов. Я к этому пока не готов!
— Мамочка, здравствуй! Пропащий сын… Да тут рыбалка, телефон за десять километров… Пришлось переплывать залив… Жутко холодная, ма! А чего не совершишь для родной матери!
Ну и так далее. Выражаясь языком наших юных современников, он гнал туфту. А что ты поделаешь, когда она уверена была: ее сын преуспевающий, неотразимый, талантливый человек, «моя порода»! А кое-какие трудности он создает или придумывает себе для разнообразия — вроде вышеупомянутого переплывания через мифический ледяной залив.
Она его любила, она была в нем уверена. И Потапов вообще не представлял, как это он ей когда-нибудь скажет: «Ма! От меня жена ушла. Ма, меня с работы прогнали!» Это все невероятно было, буквально непереживаемо для нее. Непереживаемо! И он нес свою ложь во спасение, а на языке наших юных современников туфту.
— Недельки через полторы, ма, вернусь…
— Вернусь?.. Ты разве без Эллы?
— Нет, ма. С Эллой и с Таней. — Это чтоб она теще не звонила.
— Где же вы там живете?
— Ну, в такой как бы в избушке, ма.
— А ты говорил, в палатке!
— Не, в избушке, ма. Ты просто не поняла. Крыта настоящей соломой.
Хотя соломой, кажется, кроют (а вернее, крыли) на Украине. Или не только на Украине?.. Впрочем, его мама знала такие детали еще хуже, чем сам Потапов. И если по ходу его рассказа она чувствовала какую-то мультипликационную нарочитость, то эта солома ее совершенно убедила. Они поговорили еще минут пять и расстались. И мама, ожидая отца, который пошел в молочную, представляла себе, наверное, как Потапов идет сейчас свои десять километров по лесу к той самой избушке. А Элка возится себе у костра, вешает на палку театрально закопченные котелки: «Она ведь у тебя очень недурно готовит, верно?»
