От одного лишь взгляда на убранство комнаты она ахнула и отшатнулась назад – дверь со щелчком закрылась. В немом ужасе она закрыла рот рукой, глаза были широко раскрыты. В флуоресцентном свете поблескивали остатки разбитой криокамеры высотой от пола до потолка. Стены и пол забрызганы ржаво-красным. Цвет был как у старой краски, местами уже сколотой и отслоившейся.
Вот только багровые пятна были не от краски.
Комнату заполнили туманные образы. Память. Кошмар.
Аури покачала головой, сморгнув явившийся образ. Она проглотила ком в горле. Галлюцинации становились все хуже и хуже, но она не могла слишком долго на них зацикливаться. Они пугали ее. Поэтому она их прятала, как и все остальное, что причиняло боль или не имело смысла. Она предпочла просто забыть.
Марин стояла напротив, прижав ладонь к стене. Аури хотела подойти ближе, однако ее ноги приклеились к полу, отказываясь идти дальше. Стена, которой касалась Марин, была увешана кандалами: оковы были раскрыты и согнуты под странными углами.
Аури захлестнуло желание бежать. Паника сжимала ее сердце. Все сильнее, сильнее и сильнее…
Она напряглась, борясь с этим чувством, и медленно вдохнула. Вдох через нос, выдох через рот.
Марин начала мычать, раскачиваясь из стороны в сторону. Аури узнала песню дождливого дня «Амефури» из детства. Она мысленно переводила слова на английский, пока Марин пела на японском. Голос девочки обрывался на каждом втором слове, словно резался об острые края расколотой криокамеры позади них.
В исполнении Марин детская песенка звучала пугающе. Как будто сладкая невинность слов превратилась во что-то мрачное и извращенное. Аури чувствовала, как песня кружит над ней, выкачивая весь воздух из легких.
– Марин? – осторожно начала она, делая шаг вперед. – Ты как?
Марин повернулась и посмотрела на Аури. Ее ладонь оторвалась от стены и сжала дергающиеся пальцы. Лицо девочки выражало страдание, и Аури узнала этот взгляд. Желание заплакать, но неспособность дать волю слезам.
Марин поймала ладонь Аури и прижала ее к своей холодной щеке. Необычное движение так напугало Аури, что она едва не ахнула. Обычно слепая девочка избегала физического контакта. Аури поняла это всего за несколько дней пребывания на «Пустельге». Экипаж позаботился о том, чтобы дать Марин пространство.
– Песня, – прошептала Марин, ее дыхание щекотало кожу Аури. – Когда мать… – Она прервалась, издав звук, похожий на рык. – Когда
От слов Марин в жилах Аури застыла кровь.
– Что они с тобой сделали?
– Я убила ее. Я убила их обоих. – Она выпустила руку Аури и прошла мимо нее, остановившись в центре комнаты. – Мои родители, если можно их так назвать, были учеными. ГК поручил им сверхсекретный проект. Создать армию роботов.
– Но дроиды…
Марин оглянулась на Аури.
– Ошибка в коде. Я знаю. – Она потерла голову, короткие волоски цеплялись за бледные пальцы. – Но они нашли способ обойти это. Человеческий разум – разум ребенка – в механическом теле. Детским сознанием можно манипулировать, настроить его как надо, чего не позволяет ошибочный код в машинах.
К горлу Аури подступила желчь. Неужели ГК и правда запустил такой проект? Она покачала головой. Нет, это бессмыслица.
– Но эксперименты над людьми незаконны. Как мог… Зачем ГК делать что-то подобное?
Подергивание в руке Марин на мгновение прекратилось.
– Ты не считаешься человеком, если вырос в пробирке, – прошептала она.
От внезапного осознания Аури вздрогнула. Это правда. Зачатие в пробирке уже живой ДНК не считалось настоящей жизнью. Они были всего лишь клонами, которых многие использовали для донорства органов и медицинских тестов. Аури никогда особо об этом не задумывалась… До сих пор.
– Кто твой клон? – спросила она. – Чью ДНК они использовали?
– Ее звали Мико, – пробормотала Марин, оглядываясь на сломанную криокамеру. – Их дочь. Она покончила жизнь самоубийством, приняв слишком высокую дозу
