- Это отсюда близенько. Совсем рядом, - говорил Тубольцев. - Боюсь, хозяйка вам придется не по душе. Я к ней подкатиться хотел, и так, и сяк, а она все молчит, вроде какая-то скорбящая... Вы уж образумьте ее сами, а ежели чего - подыщу вам новую квартиру. Значит, вернулись?
- Вернулся, - отвечал Костров.
- Служить?
- Служить, а что? Сомневаешься? - спохватился, слегка бледнея, Костров.
- Нет, не токмо. В батальоне место командира не занятое. Начальство, видать, держит для вас. Только с прежним-то командиром - такой был задира! - я не ужился. Убило... и жалости вроде нет к нему...
- Будем вместе - уживемся, - просто ответил Костров, но и подумал вновь: "Поставят ли на эту должность меня, калеку?" - и надолго замолчал.
Поселился Костров на окраине города в деревянном домишке, из окна которого виднелась круча обрыва. Скорбящая, о которой говорил Тубольцев, была старая женщина, худая, согбенная, с костлявыми и повисшими плетью руками. Костров обратил внимание, что пальцы рук у нее длинные и розоватые, как у гуся лапки. Лицо скуластое и обтянутое бледной кожей, как пергаментом. Она смотрела на его пустой рукав с покорной молчаливостью, застывшими и точно стеклянными глазами. Сзади стоявшая девочка цепким кулачком держалась за прикрывающую ноги до пят юбку, хныкала, готовая вот-вот громко разреветься, и тоже боязливо посматривала то на вошедшего военного, то на старую женщину, которая, видимо, доводилась ей бабушкой.
- Так, слезы отставить, - со всей серьезностью пошутил Костров. Будем знакомиться? Думаю, если примете, поселиться у вас.
Старая женщина смолчала. Она по-прежнему смотрела на военного с непокаянной скорбью.
"С ней что-то творится", - подумал Костров и прямо спросил:
- Так что же, на постой не хотите принимать? Не буду тогда вас стеснять.
Он намерился было уйти, решив, однако, напоследок все-таки узнать, что это со старухой, может, помочь в беде.
Старуха и на этот раз не ответила, молчаливо его рассматривала, чего-то пугаясь. Девочка принялась плакать всерьез, но старуха дала ей шлепка. Девочка разревелась еще больше.
- Не плачь! Я ведь нашенский, не трону. Я солдат, меня бояться не надо, - успокаивая, Костров сделал шаг вперед, пытался взять ее на руку, но она не далась, зарылась в юбке и ревела навзрыд.
С охапкой колотых дровишек вошла молодайка - рослая, как старуха, и угреватым лицом смахивающая на нее, с огромными тоскующими глазами. Бросив на пол у печки дрова, молодайка цыкнула на дочь, чтобы перестала реву задавать:
- Уймись, поганка. Дядя военный тебя не обидит, он наш. - И обернулась к военному: - Да вы проходите, располагайтесь...
Костров не сразу снял шинель. Молчание старухи повергло его в недоумение.
- Она что, немая? - спросил он, кивая на старуху.
- Нет, откуда вы взяли? Это у нее следы нервных болезней... Душегубы эти, каты, и он тоже... прихвостень, - сказала молодайка гневно.
Душегубами она называла немцев, а вот кто это прихвостень, Костров не понял, а расспрашивать сразу посчитал неприличным.
- Раздевайтесь, раздевайтесь живо. Будете на постое у нас, настаивала молодайка. - И никуда не отпустим.
Костров снял шинель, осмотрелся, куда бы повесить, но вешалка была занята. Среди прочей одежды на ней висело пальто с облезлым ондатровым воротником, и он хотел положить шинель в угол на свой вещмешок, но молодайка перехватила ее и водворила на вешалку, швырнула пальто с облезлым мехом.
- Выбросить бы и самого вот так... чтоб духу не было! - сказала она в сердцах.
- Вы о ком это? - не утерпел Костров, хотя в душе по-прежнему противился влезать в расспросы. Сказал: - Водички можно попить? В горле пересохло.
- Вот, пожалуйста, - она зачерпнула кружку. - Совсем замоталась! Вам приготовить что, обедать будете? Сейчас и чай поставлю. - И она вышла в сенцы, принесла старенький, с побитыми боками примус, качнула раза три насосом, поднесла горящую лучинку к горелке, поубавила пламя, и скоро примус зашумел ровно. Поставила воду. Потом взялась чистить принесенную из погреба картошку. А мать ее, угрюмо насупясь, прошла в маленькую комнату, отделенную от большой фанерной перегородкой и, видимо, служившую спальней. Костров через дверной проем смотрел, как она напуганно заглядывала в окно, на улицу, будто остерегаясь кого-то, неприкаянно ходила из угла в угол, шаркая подбитыми кожей валенками.
Костров прошелся к двери, развязал лежащий в углу вещевой мешок, достал две банки свиной тушенки, которую взял по талонам на пункте питания.
- Это вам, небось наголодались при оккупации, - сказал он. - А вторую сейчас раскупорим, - и он попросил нож, хотел проткнуть жестяную крышку, но не мог справиться одной рукой.
- Давайте я помогу. Вас тоже беда не обошла. Горе горькое.
- Ничего, моя беда - со мною... И к этому надо привыкать, как к неизбежному, войною отпущенному, - нарочито успокоенным и грубоватым голосом говорил он; через минуту спросил уже заинтересованно: - У вас, поди, тоже немалая беда. Сумасброд? Или набедокурил?
