— Значит, Полина слышала про графа Нейпперга, — предполагает она. — От королевы Каролины. Или от кого-то из ее фрейлин.
У меня обрывается сердце.
— И что он станет делать?
— Да ничего, — как ни в чем не бывало произносит Гортензия. — Это всего лишь слухи.
— И он не отыграется на моем отце?
— Каким образом?
Да каким угодно.
— Например, сместив его с австрийского престола.
Но Гортензия моих страхов не разделяет.
— Граф находился здесь всего несколько минут, и вы с ним наедине не оставались, — успокаивает она. — Передал вам Зиги — и все. — Мы обе поворачиваемся к камину, где, свернувшись в своей новой корзинке, спит мой спаниель. — А кроме того… — улыбается Гортензия, — неужели он станет наказывать вас после такой-то новости?
Мы одновременно смотрим на мой живот, и в этот момент со скрипом открывается дверь и входит Наполеон.
— Ваше величество! — Гортензия не показывает своего удивления и поднимается. Обычно в это время у него бывает Меневаль.
— Уйди, — приказывает он.
Гортензия вопросительно смотрит на меня.
— Ступай, — говорю я. — Завтра увидимся.
Она оставляет мороженое недоеденным и уходит, а Наполеон от дверей следит за мной.
— Говоришь, старый друг? — спрашивает он.
Я опускаю ложку.
— Кто?
—
У меня перехватывает дыхание. Я беру салфетку, но руки дрожат, и вытереться никак не удается. Никогда еще меня так не унижали, да и кто? Собственный муж! Я встаю с кресла, чтобы привести себя в порядок, но он нажимает мне на плечо, заставляя сесть.
— Сказать вам, почему я все время ем? — рыдаю я. Он молчит, и я говорю: — Потому что я
Он отнимает руку, будто обжегся.
— Откуда… откуда ты знаешь?
— Оттуда, что сегодня уже два месяца, как у меня задержка. Одним словом, я уверена.
— Мари…
— Не прикасайтесь ко мне! — кричу я.
Я вскакиваю и убегаю в свой будуар, но Наполеон бросается за мной.
Я умываю лицо в тазике с лимонной водой, который мне каждый вечер готовят слуги, и сквозь слезы чувствую дыхание Наполеона у себя за спиной.
—
Эти слова вызывают у меня одно раздражение. Я откладываю полотенце в расчете, что он увидит отвращение в моем взгляде.
— Ну, теперь вы знаете.
— Я искуплю свою вину. Проси чего хочешь! Обещаю.
Но уже поздно. Тот, кто мне нужен, сейчас на пути в Австрию.
Почему Господь меня так наказывает?
Я оглядываюсь и нахожу глазами его последний подарок мне, и немедленно меня охватывает желание разорвать его на кусочки. Да как он смеет думать, что может купить мое прощение какой-то шубой! Де Канувиль следует за моим взглядом и хмурится.
— Жест доброй воли от моего братца! — рявкаю я. — Привез от русского императора. Ему подарили три. Ничего уникального. Если хочешь, забери себе. Можешь пустить на оторочку для своего мундира. Или пальто. Или даже нижней одежды. — Несмотря на боли в желудке, я подхожу к кушетке и беру шубу в руки. — Забирай, — решительно говорю я. — Не желаю ее больше видеть!
Да и вообще, в черном мехе он будет неотразим.
Я сажусь на кушетку и обхватываю голову руками. Ведь это я сама все затеяла. Уговорила брата развестись с Богарне. А теперь, пожалуйста, все для Марии-Луизы. «Чего желает Мария-Луиза? Как думает Мария-Луиза? Не угодно ли Марии-Луизе ответить в моем кабинете на пару писем? Она ведь у нас образец политической интуиции и опыта!» Как вспомню, что Поль уговорил меня перед ней извиниться, возникает желание его прибить.
Де Канувиль нежно потирает мне спину.
— Он все равно останется твоим братом, — говорит он.
— Он хочет, чтобы я завтра явилась к нему в кабинет, — отвечаю я. — Потребовалась моя помощь. Продумывает, видите ли, убранство детской. — Взор затуманивают слезы ярости. Вот бы сделать так, чтобы я вообще никогда не слышала этого имени — Мария-Луиза!
— Твой вкус покорит римского короля.
Но я в таком настроении, что неспособна воспринимать его умасливания.
