Офицер прячет глаза, а Полина хватается за живот. Он не знает, как сообщить ей, что из почти семисоттысячной французской армии, вторгшейся в Россию, теперь едва ли наберется сто тысяч солдат. За три месяца полмиллиона человек либо взяты в плен, либо убиты. Еще сто тысяч дезертировали, спасая свою жизнь.
Я и сам, когда услышал об этом от одного военного, не поверил.
— Ваша светлость, — набравшись смелости, начинает он, — Москва захвачена…
Она переводит взгляд с меня на офицера, потом обратно.
— Тогда почему…
— Русские сожгли город, а те части, что остались от армии вашего брата, ожидают заявления русского царя.
— Почему вы говорите
Офицер медлит.
— От армии осталась одна седьмая часть. — Он опускает руку за пазуху и достает конверт. — От офицера вюртембергской кавалерии, — говорит он. Голос у него дрожит, но он читает вслух:
Полина безутешна и без чувств падает на пол.
В Париже снег. Я смотрю в окно зала Госсовета: там белым-бело — скамейки, фонтаны, даже деревья. Мой сын с Зиги гуляют, и учитель объясняет ему, откуда берется лед. Через три месяца Францу исполнится два года, а он, если верить его наставнику, уже сейчас знает несколько сотен слов, включая такие, как «сад» и «краска».
За моей спиной кашляет герцог де Фельтр.
— Ваше величество готовы?
Сейчас должно начаться ежедневное совещание Регентского совета, мужчины уже собрались и ждут меня. Напоследок я бросаю взгляд на зимний сад.
— Да, я готова.
Вслед за военным министром моего мужа я подхожу к длинному столу зала заседаний и занимаю императорское кресло.
В этом кресле с мягкими бархатными подлокотниками и еще более мягкой спинкой я узнала о гибели более полумиллиона человек. Кто-то из них умер от сопутствующих войне эпидемий, кто-то от истощения, многие попали в плен, но б
Пять недель он ждал, что царь придет на поклон. Тридцать пять дней в охваченных болезнями бивуаках, в то время как зима, этот призрак смерти, подкрадывалась все ближе и ближе. Когда же от царя никакого заявления так и не последовало, Наполеон приказал солдатам повернуть назад.
Из этого похода поступали такие леденящие душу подробности, которые человеческий разум постичь не в состоянии. Больных солдат бросали по обочинам, оставляя на мучения и растерзание русским. Изможденные голодом и мучениями взрослые мужчины в бреду звали матерей. Рассказывают, что в Москве мороз больше двадцати градусов и что, когда человек говорит, изо рта у него валит пар. Вот на что напросился мой муж с его неуемной жаждой войны. И я не сделала ничего, чтобы предотвратить этот кошмар.
Я оглядываю зал. Никто из присутствующих не поддерживал войну с Россией. Мой муж все решил сам, не принимая во внимание ничье мнение.
