Избранница Наполеона полностью

Пора. Египтяне считали, что нам не так много отпущено на этой земле. И как только достигали ученического возраста, сразу начинали собирать разные ценности для своей будущей гробницы: полотно, посуду, сосуды для румян и туши, религиозные папирусы. Кто побогаче, прибавлял к этому списку дорогие сандаловые фигурки и массивные украшения. В потусторонний мир надо вступать подготовленным. В конце концов, никто из нас не знает, сколько ему отпущено. Семь месяцев назад я пообещала Полю, что мы вернемся на Гаити. А что сейчас? Молимся наравне с монахами в аббатстве От-Комб. Конечно, Поль понимает, что мы не можем вот так бросить моего брата. Если уж возвращаться на Гаити, то в роли триумфаторов. Поль — в качестве короля, я — его консорта.

Поль подает мне руку, и мы вместе идем через монастырские поля.

— Новости есть? — спрашиваю я.

В лучах заходящего солнца его кожа приобрела бронзовый оттенок, а глаза потемнели.

— Никаких. Посыльные говорят, еще как минимум три дня ничего не будет.

— Три дня? — переспрашиваю я.

Это невозможно!

— И что будем делать?

— Ждать, — просто отвечает он. Но для меня это неприемлемо.

— Но кто-то же должен знать, что там происходит в Москве.

— Наверняка. И спешит в Тюильри с докладом императрице.

Я представляю себе, как Мария-Луиза сидит на троне Наполеона, восседает, как царица мира, на Госсовете, и у меня внутри начинает все гореть. Ни один человек так не предан Наполеону, как я. Как только я узнала, что он намерен сделать эту девчонку — и к тому же австриячку! — регентшей Франции, я собрала вещи и на другое же утро уехала. Пусть остальные родственники поступают, как считают нужным, но по крайней мере у одной из рода Бонапартов еще сохранилась гордость. Неужели он действительно воображал, что мы все станем сидеть и ждать, когда ее величество соизволит отдать распоряжения? Ведь он мог назначить меня!

Мы уже подошли к аббатству, и я перевожу дух.

— Устали? — спрашивает Поль.

— Немного.

Он оглядывается, и я догадываюсь, о чем он думает: от маяка до аббатства рукой подать.

Мы в доме.

— А давайте сядем у камина и почитаем?

Я вслед за ним вхожу в библиотеку. Здесь теплые пушистые ковры и потрескивает огонь. Я устраиваюсь на самом широком диване, а Поль садится на табурет и открывает пьесу «Цинна» на той странице, где мы остановились. Мой брат смотрел эту трагедию на сцене двенадцать раз, я сама — не менее шести. Это история милосердия и благодарности, мудрого правления и бдительности в отношении врагов. «Прощающий дает возможность оскорблять», — вот, по моему, величайшая строчка из этой пьесы Пьера Корнеля. Однако брат предпочитает другую:

Надеюсь, это еще не падение.

Сен-Клу

Октябрь 1812 года

Я смотрю на придворного в забрызганных грязью сапогах и мокром от дождя мундире и гадаю, прислал ли его ее брат или какой-то сердобольный генерал, обнаруживший этот серебряный медальон с ее портретом.

— Прошу меня извинить, месье, но я не могу ей этого передать.

Молодой человек бледнеет, но я действительно не в силах сообщить ей эту новость.

— Мне… — Он смотрит мне за спину в холл. — Я…

— Могу вас к ней проводить. Она в салоне.

Он идет за мной по освещенному свечами коридору, и наши шаги эхом отдаются от камня.

— Часто она сюда приезжает? — спрашивает он. Его интересует, вошло ли у княгини в привычку обитать в столь мрачных местах.

— Только когда болезнь обостряется.

Я открываю дверь в салон и обнаруживаю княгиню на кушетке подле камина. Она весь день пролежала тут, свернувшись калачиком и страдая от боли в животе и дурноты. Но при виде военного она мгновенно поднимается.

— Наполеон?

Молодой человек опускает глаза.

— Ваше высочество, — начинает он. — Капитан Арман-Жюль-Элизабет де Канувиль погиб.

Она вскрикивает, и я едва успеваю перехватить ее руки, готовые вцепиться офицеру в лицо.

— Лжете! Это ложь! Он не мог погибнуть! Предъявите мне доказательства. Мне нужны доказательства!

Офицер дрожащей рукой достает из кармана мундира медальон.

— Это было на нем в момент его гибели, ваше высочество. Мне очень жаль.

Полина выхватывает украшение из его рук и открывает. Внутри — ее портрет, где она прекрасна и полна жизни.

— Этого не может быть!

Ее начинает трясти. Я забираю у нее медальон и веду к кушетке. Мелькает мысль о том втором, посланном ею на смерть. Привезут ли его невесте что-то на память или он сгинет безымянным, как тысячи других солдат?

Я поворачиваюсь к гонцу и кивком разрешаю ему идти.

— Стойте! Расскажите, что там на фронтах?