С того момента, как Володя Киселев узнал о пропаже картины, он находился в состоянии крайнего возбуждения. Он говорил себе, что тонкая игра, которую он воображаемо вел с Ольгой Порфирьевной и некоторыми другими людьми, приобретает наконец-то реальный смысл.
Когда Володя узнал, что следствие поручено Фомину, он понял, какие обязанности ложатся теперь на него. Фоме не по силам обнаружить и изобличить похитителя «Девушки в турецкой шали». Фома всегда был туповат — это факт общеизвестный. В школьные годы учителя и одноклассники постоянно критиковали Фому за крайнее легкомыслие: «У Киселева есть уважительная причина, у него мать болеет, ему на самом деле некогда делать уроки. А ты, Фомин, о чем думаешь?» Но толстокожий, лишенный самолюбия Фомин совершенно ни о чем не думал. Он водил голубей, рыбачил, играл в футбол. Ему нечего было и соваться в институт со своим троечным аттестатом. Наверное, только там, в Сибири, Фома немного взялся за ум и решил получить хоть какое-нибудь образование. Ему, конечно, было все равно, какой институт — лишь бы корочки. Так и только так он оказался на юридическом факультете. Ведь в школе никто и никогда не замечал за ним интереса к юриспруденции. И вот на тебе — наш Фома следователь! Шерлок Холмс! Мегрэ! Порфирий Порфирьевич!
«Что можно ожидать от такого следователя? — размышлял Володя, стараясь быть объективным. — Стоило сказать Фоме про доллары, как он сразу пошел по шаблонному пути. Он решил, что картина похищена кем-то из приезжих. Глупейшая ошибка. Вор непременно очень близкий к музею человек!»
Володя шел к себе домой, на окраину, которая называлась Посадом — по монастырю, окончившему свое существование в двадцатые годы и отданному под жилье ткачам Путятинской мануфактуры. Там, в монастырской гостинице, жила когда-то семья Кольки Фомина — пока его дед не получил квартиру в новом доме, как бывший юный участник знаменитой Путятинской стачки.
Улочкой, лепившейся вдоль берега реки, Володя добрался до своего дома. Берег здесь зарос репейником и матёрой крапивой, а за киселевской оградой буйствовала сирень, посаженная покойным отцом после возвращения с войны. Отец Володи был селекционер-самоучка, и киселевская сирень славилась на весь город. Поэтому, когда приезжала вдова Пушкова, а она всегда приезжала в мае, Володе вменялось в обязанность приносить каждый день свежий букет для голубой гостиной. Эта обязанность, как будто не обременительная, его очень раздражала и унижала в собственных глазах.
Вера Брониславовна покровительствовала Володе, присылала ему книги по искусству и все публикации о Пушкове. Без ее помощи Володя, сидя в Путятине, конечно, не смог бы уследить за всеми газетами и журналами, а тем более за иностранной прессой. Он был кругом обязан старой даме. Только она могла добиться, чтобы солидное московское издательство заказало брошюру о Пушкове неизвестному провинциальному автору В. Киселеву. Но чем больше делала для него Вера Брониславовна, тем мучительнее было для Володи общение с ней. Ее голос, запах ее духов, голубая седина, пудра и румяна, руки в кольцах, с распухшими суставами и ярким маникюром, — все это угнетало Володю. Будь она неказистой старушенцией — он бы относился к ней иначе, он бы ее уважал ради памяти Пушкова, перед которым Володя преклонялся.
Вячеслав Павлович Пушков был начисто лишен суетности и славолюбия. С юных лет он привык отказывать себе во всем, лишь бы хватало денег на холст и краски. Случалось, что Пушковы жили только на скромнейшую зарплату Веры Брониславовны, бывшей балерины, которая стала машинисткой-надомницей. Зато теперь вдова могла забыть о прежней нужде. Она как-то предложила Володе взаймы без отдачи значительную сумму. Он, конечно, отказался и сделал это в достаточно резкой форме, так что больше ему не делали унизительных предложений. Ему казалось, что старая дама стала относиться к нему после этого с большим уважением.
Подойдя к калитке своего дома, Володя просунул правую руку в щель между досками, откинул крючок и толкнул калитку ногой.
В палисаднике за сиренью слышались возбужденные голоса.
«У Таньки сидят ребята из ее класса. Кажется, завтра у них экзамен по литературе».
Володя сначала зашел в дом, чтобы переодеться. Свой единственный костюм он очень берег.
Дом состоял из двух комнат. Володя взял себе первую комнату, которая служила одновременно и столовой, и кухней, а Таньке уступил бывшую спальню родителей. Шифоньер стоял у Таньки, и Володя сразу же прошел за перегородку, снял костюм и аккуратно повесил в шифоньер, закрепив брюки в специальный зажим, чтобы они отвиселись. От частого глажения, по наблюдениям Володи, одежда быстро изнашивалась.
