— А как у нас с литературой? — осведомился он озабоченно.
— У нас с литературой все в порядке! — отчеканила сестрица.
— Очень рад! — ледяным тоном сообщил Володя.
Танька плаксиво оттопырила губы. Володя малодушно отвернулся и угодил взглядом в пеньковую бороду, замусоренную желтыми брызгами.
— Вам не нравится моя борода? — вызывающе спросил примитивист.
— У вас в бороде яичница! Утритесь! — посоветовал Володя.
Примитивист пятерней прочесал бороду и продолжал наворачивать яичницу. Володя не спеша поддел вилкой кусок колбасы со своего сектора сковороды и отправил в рот. Ну конечно, все пересолено и пригорело.
«Танька совершенно не готова к самостоятельной жизни, — удрученно подумал Володя. — Любой мальчишка умеет хотя бы яичницу себе поджарить. А она? Она ничего не умеет. А я ведь маме давал слово, что выращу, выучу, воспитаю… Нечего сказать, хорош старший брат! Я же знал, что она познакомилась с этими халтурщиками, но не принял строгих мер».
Пережевывая горелую колбасу, он приглядывался к сотрапезникам. Бородачам было примерно лет по тридцать. Их где-то, когда-то и чему-то учили по всей художественной программе, а выучили на подражателей Пиросмани или еще кого-нибудь из самоучек того же толка. Но у Пиросмани есть его биография, а у этих что?
Володя отложил вилку.
— Татьяна, ты бы нас все-таки познакомила.
— Юра, — она показала на пеньковую бороду, — Толя и Саша. (Черная и рыжая дружески покивали.) А это мой брат Володя.
Он привстал и поклонился.
— Со свиданьицем! — Юра наклонился, вытащил из сиреневых зарослей бутылку и набулькал в стаканы с поразительной точностью всем мужчинам поровну.
Володя где-то читал, что при сильном возбуждении человек не хмелеет. Он чокнулся со всеми и лихо осушил стакан.
— Вот это по-нашему! — одобрил Юра, явно принимающий Володю за простака-провинциала, что было для Володи как нельзя кстати: пусть принимает…
Танька убрала сковороду, вытерла стол и принесла из летней кухни фыркающий во все дырочки самовар. Примитивисты за краткий срок знакомства больше приохотили ее к хозяйству, чем старший брат за все годы неусыпного воспитания.
— Красавец, а?! — Художники взялись оценивать стати самовара: — Петух! А выправка, выправка! Тамбурмажор! Куда там! Тяни выше — генерал!
Домашний бог Киселевых и вправду был представителен — весь в заслуженных медалях, как и положено настоящему тульскому самовару. Считалось, что он когда-то украшал чайный стол у самого Кубрина. В Путятине чуть ли не в каждом доме имелась хоть какая-нибудь вещица бывшего хозяина мануфактуры. После реквизиции особняка все драгоценности были переданы государству, картины и редкости остались музею, начало которому положил еще сам хозяин мануфактуры, а домашнее имущество было распродано рабочим по самой дешевой, чисто условной цене. Многое с годами поломалось, побилось, а кое-что, как этот самовар, пережило несколько поколений и по-прежнему здравствовало.
За чаем бородачи распарились, размякли и поведали Володе про все свои неприятности, из-за которых они, не будучи в общем-то охотниками до выпивки, нарушили сегодня строгий устав своей малярной артели.
Кафе они расписывают по законному договору — все честь по чести. А сегодня утром заявляются из горсовета сразу два деятеля — один по линии культуры, второй по линии торговли. В чем дело? Оказывается, есть приказ прекратить работу впредь до особого распоряжения. Чей приказ — оба темнят. Но слово за слово выясняется, что явилась в Путятин вдова Пушкова и она, видите ли, категорически возражает против использования картины Пушкова для оформления кафе. Будто бы это принижает творчество художника. Только в такой дыре, как Путятин, могли принять всерьез старушечий бред.
— А что, разве не принижает? — бросил Володя.
Его реплика произвела впечатление. Три бороды повернулись к Володе. «Бить беспощадно!» — приказал он мысленно самому себе.
— Такие деятели, как вы, способны опошлить все прекрасное! Таких, как вы, нельзя подпускать к искусству на тысячу километров! Ваш промысел отвратителен. Если хотите, он безнравствен!
— Володя! — Танька вскочила. — Ребята, не обращайте на него внимания!
Все женщины в мире делятся на две партии. В одной партии сестры и жены неколебимо убеждены, что мужчина из их семьи — самый умный человек на свете. Зато в другой партии стоят на том, что ни муж, ни брат не должны раскрывать рта при гостях — иначе они непременно ляпнут глупость. Для этой партии любой посторонний мужчина умнее своего. Но мог ли Володя ожидать, что сюда переметнется его собственная сестра. И опять она зовет их «ребятами». Черт знает что!
Однако он не отступил.
— Или культура для масс, или массовая культура — вот дилемма, перед которой мы стоим.
— Красиво говорит!
Черный Толя тупо захохотал, но не получил поддержки. Юра глядел на Володю стеклянными глазами. Рыжий Саша недовольно поморщился и сказал:
— Не перебивай, пусть говорит.
— Меня невозможно сбить, — заявил Володя, — потому что я мыслю!
