В трусах и майке он вышел на крыльцо, почистил щеткой ботинки и вернулся в дом. Вставив в ботинки деревянные колодки на пружинах, Володя задвинул их под диван, на котором спал. В изголовье дивана лежал шестирублевый тренировочный костюм. Володя надел костюм и вытащил из-под дивана домашние тапочки. Теперь он покажется ребятам из Танькиного класса, перекусит и засядет за работу. Но вот ведь рассеянность! Он забыл вынуть ручку из кармана пиджака.
Володя прошел за перегородку, взялся за дверцу шифоньера, мутное зеркало сместилось само и сместило все в комнате, и вдруг в глубине проплыло прекрасное, любимое лицо. Таисия Кубрина здесь, в его доме!
Володя обернулся и увидел над Танькиной постелью пропавший из музея шедевр Пушкова.
На обратном пути Вера Брониславовна много рассказывала о покойном муже, о его трудной жизни, удивительной непрактичности. Он настолько был привязан к своим картинам, что сначала с великой неохотой соглашался их продавать даже в хорошие собрания, а потом вовсе перестал выставляться. Рассказывая о муже, старая дама сделалась проще, милее. Ольга Порфирьевна от души радовалась за нее и жалела, что в машине нет Володи Киселева — как много нового он мог бы получить для своей книги а Пушкове!
Все было славно, умиротворяюще — и дернула же нелегкая любознательного Колоскова спросить про «Девушку в турецкой шали». Правду ли говорят, что это живая Настасья Филипповна и что Пушков намеревался сжечь ее портрет?
Ольга Порфирьевна посерела — она до сих пор не могла набраться смелости и доложить начальству о пропаже. Трусила, откладывала — и дооткладывалась.
Оглянувшись на Веру Брониславовну, она увидела, что несчастная вдова с трудом удерживается от слез.
Последнее время все чаще посетители музея с обывательской дотошностью начинали выспрашивать об отношениях между художником Пушковым и гибельной красавицей, изображенной на портрете. Вместе с ростом известности «Девушки в турецкой шали» все крепче прирастала к портрету легенда о роковой роли Таисии Кубриной в жизни художника. Так к известному полотну Репина в Третьяковке приросла история сумасшедшего, порезавшего картину ножом. Во всех статьях о Пушкове стали непременно упоминать и критика, который первым обратил внимание на то, что девушка в турецкой шали и есть живая Настасья Филипповна. Критик — некогда знаменитый, а потом забытый — в связи с этим стал выплывать из небытия. То в одном, то в другом полулитературном издании перепечатывались его статейки, абсолютно слинявшие за прошедшие полвека. Мода на критика обещала вскоре выдохнуться, но слухи о Таисии все ширились и обрастали досужими домыслами. Работников музея стали упрекать в том, что они проявляют непростительное равнодушие к столь замечательной личности. Где Таисия сейчас? Как сложилась ее судьба? Ну и что тут такого, если она с отцом эмигрировала в годы революции! Мало ли бывших эмигрантов впоследствии вернулись на родину, а некоторые, живя на чужбине, повели себя достойно, даже героически.
На такие доводы посетителей Ольга Порфирьевна обычно отвечала, что если бы жизнь Таисии Кубриной сложилась на чужбине достойно и неординарно, то на родине об этом уж как-нибудь стало бы известно. Вера Брониславовна ни в какие объяснения не вступала и тут же переводила разговор на другую тему. Но Колоскову она, справившись со слезами, ответила печально и строго:
— Эта женщина причинила Вячеславу Павловичу много горя. Мне трудно о ней говорить, но вам я расскажу. Я знаю, вы добрый, внимательный, сердечный человек.
Смущенный Колосков не знал, что ответить на щедрые похвалы.
Она прерывисто вздохнула:
— Фу-ты, как волнуюсь! С чего же начать? С самого Кубрина? Муж о нем часто вспоминал, их связывали сложные отношения…
По воспоминаниям художника в передаче Веры Брониславовны, владелец Путятинской мануфактуры был из того же теста, что и всем известные русские воротилы и меценаты Морозов, Мамонтов и Щукин.
Пушков не раз говорил жене, что русское купечество за короткий срок, отпущенный ему историей с конца XIX века по 17 год XX века, словно бы торопилось отформовать яркий тип чисто русского самодума, самовластителя и самодура. Русский купец походил на русского барина своими сумасбродными причудами, и, хотя отличался от барина деловитостью, в нем не победила западная буржуазность и самоуверенный практицизм. Вячеслав Павлович любил сравнивать фантазии американских миллионеров с теми причудами, на которые швырял деньги русский купец. Выходило, что у американца непременно есть свой эгоизм, а у Тит Титычей — чистая бескорыстная дурь девяносто шестой пробы.
Никанору Пантелеймоновичу Кубрину русские невесты не подходили. Он укатил жениться в Италию и действительно воротился очень скоро с супругой-итальянкой. Чтобы она не тосковала по южной теплой родине, Кубрин выстроил в Путятине дом — точную копию какого-то знаменитого палаццо во Флоренции. Строили дом мастера-итальянцы, мрамор возили из Италии.
Красавица итальянка умерла родами. Говорили, что у себя на родине она была служанкой в трактирном заведении, где ее и увидел Кубрин.
