— Часов за восемь.
Она покачала головой.
— Такая поездка не для меня. Я не выдержу восемь часов.
— Так мы же будем ехать с остановками, — принялся уговаривать Спартак Тимофеевич. — У меня строжайшее правило — отдыхать от руля каждые два часа. По дороге сюда я разведал неплохие ресторанчики. Хотите, мы заедем в Торжок к самому Пожарскому? О нем еще Пушкин писал: «… пообедай у Пожарского в Торжке…»
С подозрительной настойчивостью Спартак Тимофеевич расписывал все прелести поездки на машине из Путятина в Москву. Ольга Порфирьевна никак не могла разгадать, что за расчет был у этого человека. Но расчет непременно должен быть. Кто-то хочет как можно скорее увезти Веру Брониславовну из Путятина. А она, бедняжка, ничего не подозревает. Вся оживилась, глаза разгорелись — Вера Брониславовна уже почти согласна отправиться в путь, как только Спартак Тимофеевич заберет свой автомобиль из починки.
Ольге Порфирьевне очень не хотелось оставлять больную с человеком, не внушающим доверия, но пришлось. Она прытко посеменила к себе в музей и оттуда позвонила в милицию Фомину.
Следователь выслушал ее и как-то неопределенно хмыкнул.
Володя проснулся от дневного света с тягостным чувством, что провел ночь не у себя дома, а в чужом и скверном месте. Стоит ему открыть глаза — сразу же посыплются жестокие вопросы.
Он лежал, не шевелясь, не подавая вида, что уже проснулся, и старался припомнить до мельчайших подробностей все, что произошло накануне. Так он мысленно добрался до того мгновения, когда глупо и постыдно выдал себя перед этими тремя примитивистами.
А что же случилось потом?
Дальше в памяти чернел провал. Володя снова и снова вспоминал сцену с двумя копиями «Девушки в турецкой шали», и наконец перед ним просверкнуло самое последнее. Голос Фомы за спиной: «Спокойно, Киселев!» Володя оборачивается и видит Фому, у которого в руке вместо огнестрельного оружия бутылка вермута. Вряд ли такое было наяву. Это уже начинался бред, забытье.
Ну, а если все-таки наяву из-за сирени вышел Фома? Володя в досаде застонал. Если наяву, то, значит, Фома ему не доверял, Фома за ним следил, а тем временем настоящий преступник мог уйти.
— Проснулся наконец?
Володя открыл глаза и увидел потолок, знакомый с детства, весь в абстрактных рисунках, образованных трещинами.
— Вставай! Уже восемь часов! — сказал незнакомый голос.
Володя с трудом повернул налитую свинцом голову и увидел за обеденным столом рыжего Сашу.
Володя сел в постели и обнаружил, что спал на простыне, раздетый, а тренировочный костюм аккуратно повешен на спинку стула. Володя спустил голые ноги на пол и поймал пальцами свои шлепанцы. Одевшись, он угрюмо спросил примитивиста:
— Что вам здесь нужно?
— У Татьяны сегодня экзамен, я ее разбудил в семь, подал на завтрак гренки. К сожалению, кроме хлеба, в доме ничего не было. Но она мне оставила рубль, я сходил за молоком и в продмаг…
Бородач обстоятельно отчитывался Володе о своей хозяйственной деятельности. Послушать со стороны — он у Киселевых свой человек.
— Ваши приятели тоже здесь?
— Нет, они в гостинице.
— А вы зачем остались?
— Вчера мы были на «ты», — мягко напомнил Саша. — Я бы не хотел переходить на официальный тон.
Володя молча взял полотенце и вышел на крыльцо к рукомойнику. В сирени беззаботно чирикали воробьи, из бачка садового душа шлепались на дощатый настил звучные капли. Примитивист до того поусердствовал, что натаскал воды даже в душ.
«Какой дурак в мае купается под садовым душем?» — раздраженно подумал Володя и, откинув кусок матрацного тика, заменявшего дверь, вошел в кабину, разделся и — наперекор трусливым содроганиям всего тощего тела — встал под ледяную струю.
В дом он примчался весь синий, в куриной коже. Зато головной боли как не бывало.
— Вот и отлично!
Примитивист развернул газетный кочан и достал из него кастрюлю. Открыл крышку и вкусно, со слюнками втянул пар вареной картошки.
— Сливочного масла у нас нет, но знатоки уверяют, что в ранешние времена картошку заправляли подсолнечным…
Саша подвинул хозяину фирменную бутылочку с подсолнухом на этикетке, видимо тоже купленную сегодня утром. Володя ожесточенно навалил себе в тарелку картошки, размял, полил маслом и принялся за еду.
— Нравится мне, как ты живешь! — болтал Саша с набитым ртом. — Твой ветхий кров и буйная сирень. Ты очень правильно, ты мудро живешь. Природа тебя одарила колоссальной чувствительностью. Это хорошо, это замечательно. Как ты вчера вспыхнул весь и задрожал! Ты ведь не был пьян, с тобой приключился нервный обморок. Значит, ты в нее влюблен! Не только Пушков, но и ты. Боже мой, как это прекрасно! — Саша блаженно помотал бородой. — Но ты когда-нибудь думал о ней, как о живой. Не о портрете, а о реальной Таисии Кубриной? Сколько ей сейчас лет? Должно быть, около восьмидесяти. Дряхлая старуха!
Володя отшвырнул ложку.
— Замолчи! Сейчас же замолчи!
Саша в упоении схватился за голову:
— Слушай, я непременно напишу твой портрет. Какие у тебя сейчас бешеные глаза!..
