Освободился он из лагеря в 1945 или 1946 году. Жил в поселке Пукса-озеро, не знаю, сколь долго. Женился на местной учительнице или медичке, не русской по национальности. Имени ее я не помню.
Юрий был феноменально остроумен и весел в общении. Любую мысль он выражал метафорой, блестящим коротким анекдотом, всегда изящно, коротко. Сберег ли он себя в этой трудной жизни, с таким умом и эмоциями, – не знаю. Боюсь, что нет. Такие натуры излучают себя без остатка или разбиваются.
И в долгой жизни человека, не живущего оседло, есть места, к которым он привязан душой и сердцем. И до смерти в нем не угаснет беспокойное желание еще и еще раз побывать там, пройти знакомой тропкой-дорожкой, посидеть на знакомой скамье, обнять дерево своей юности, напиться воды из своей речки, колодца, насладиться сентиментальным состоянием души и тихой скорбью о невозвратно ушедшем.
Бесподобный Александр Сергеевич воспел Царское Село, отождествив его с Отечеством. У многих в жизни есть что-то подобное.
Для меня же мое «Царское Село» – это лагерная зона с колючкой и вышками по углам на семнадцатом километре гулаговской железной дороги (не МПС), на берегу славного Пукса-озера в Архангельской области. А Отечество мое – ГУЛАГ.
Я отдал ему 20 лет своей юности. Это моя последняя зона содержания под стражей и одна из лучших за долгий срок неволи. Из нее я вышел на свободу.
Пуще всего мне хочется войти в арестантский барак в этой зоне, залезть на знакомые нары, вновь ощутить все пережитое и сказать всем, кто был со мной в ту пору: «Друзья мои, мои милые люди, я не подозревал, что так сильно вас люблю».
Я пережил многих из них. Одни были старше меня, другие – слабее здоровьем, третьи отчаялись и погибли молодыми. Кое-кто говорит об отсутствии предприимчивости у русского народа. Это неправда. Вот примеры другого свойства.
Миллионы рабов ГУЛАГа, загнанные в таежные районы страны, вдали от промышленности, быстро обустраивали свои соцгородки-зоны. Как правило, это зоны на 2000, 1500 человек. Частокол с колючкой и вышками. Автономное электрообеспечение, производство кирпича, лесоразработки и сплав, лесопиление и строительство жилья, пекарни и бани, лагерные лазареты и сельскохозяйственное производство продуктов питания. Все возникло на пустом месте, быстро, из ничего. И это в тридцатые и сороковые годы.
Правда, у министров внутренних дел никогда не было недостатка в специалистах всех отраслей и всех рангов: от докторов наук до ювелиров, поэтов, крестьян и каменотесов.
Теперь приходится удивляться, почему люди той же этнической группы не способны убирать урожаи и даже не могут вовремя разгрузить суда и вагоны с пожертвованными нам товарами.
Я был узником многих зон и выжил не благодаря, а вопреки. Не вздумайте меня жалеть, я – счастливый избранник Фортуны. И не меньше.
Приглашаю вас в спутники моей памяти… В яркий, теплый день июня трактор с волокушей остановился у ворот зоны. Знакомая архитектура. У ворот столб с подвешенным куском рельса, вышки, частокол. В зоне много ветхих каркасно-засыпных бараков. Зона древняя, хорошо обжитая.
Из-под стены ограждения выбегает бойкая речка и ныряет под высокий, малой длины железнодорожный мост. Высокое земляное полотно закрывает горизонт. Зато с другой стороны, на возвышении, сложная громада корпусов и труб целлюлозного завода.
Принимать этап собралось много начальства и медиков. Врачи пристойного и опрятного вида. Мы с большим трудом сползаем с волокуши. Требуются носилки, есть умершие и не ходячие.
Процедура учета и приема закончена. Мы в секторе медицинском. Стационар для больных, хирургический барак. Всюду чисто. Даже чисты и опрятны тротуары между бараками. Такое потрясение от радости давно не переживал. Оказывается, есть жизнь иного содержания. И люди иного настроения. Захотелось петь, громко и торжественно.
Если бы не чувство голода, все было бы отлично.
Но это не проходит никогда. Все клетки тела просят пищи и покоя. С этим нет сил бороться. Опять я стал весить 40 кг. Меня после бани положили в стационар. Я на кровати, на матрасе, под одеялом, и у меня есть подушка! Я щупаю железо кровати, боясь проснуться. Я знаю, что ни сегодня, ни завтра не придет сюда нарядчик и не закричит: «Выходи на работу». И не верю, что это так и есть. В этой зоне совсем никто не кричит. У них и изолятора нет на колонне. Посадить некуда. Странно и радостно. На колонне свободно ходят приличного рода женщины, их целый барак, человек сто. Голод убивает радость. Я опять, как тогда на колонне Крячуна, глажу свои худые руки и жалею их.
Вероятно, я все же уснул. Утром врачебный обход. Все серьезно и взаправдашно. Болезни нет. Дистрофия, пелагра. Розовая смерть при ломкости капилляров. Отдыхать.
Какая красивая бывает смерть! Розовая. Я не знал.
В лазарете обилие книг с интригующими названиями. Все то же чувство голода не дает сосредоточиться в чтении. Тело и мозг хотят жить. Они требуют пищи. Паек кажется ничтожным.
