А ведь я не сдавался и не сдаюсь — ни тогда, ни сейчас, потому что я всегда в начале, и происходит то… А происходит то, что я прохожу сквозь тебя, побеждаю это твое сопротивление, которое вовсе и не твое, а то, против которого бросаюсь в яростную атаку и, обезумевший, одолеваю. Взгляд мой слеп, злобен, одержим, он ищет чего-то несуществующего, нереального. И снова возобновляется бой, бой против невидимого, несуществующего врага.
— И кричит, кричит.
Ее крика я не слышу — так это я кричу? Бой мобилизует все мои силы, всю мою хитрость, и затуманенный ум, и просветленную глупость, и все, все, что есть во мне. Мертвые не помнят меня.
— Мертвые тебя еще помнят?
Старый отец, старая мать. И Норма, и Антонио — почему они должны меня помнить? Жизнь неизменна. Но даже тогда, когда мои физические силы на исходе, я продолжаю бой, я готов к новой схватке. И мы возобновляем наше сражение. Во рту у меня привкус болезни, гниения. Он не от обоняния, оно сейчас бесчувственно. Он идет откуда-то из глубины, из-за пределов ощущений. От него тошнит, сводит судорогой лицо. Предельное самоосуществление тела вплоть до физиологических отправлений. Это нечто вроде деградирующей красоты, красоты наизнанку. Этой красоте знакомы экскременты. Я чувствую запах плесени, я им пропитан, им насыщен воздух. Это переродившееся удовольствие, которое еще длится, длится до головокружения, так что иногда я думаю: сейчас умру. Я без сил, совсем без сил, но мы возобновляем сражение, мы всегда его возобновляем. Мертвые меня не помнят, ни меня, ни жизнь, потому что глухота — мрачна, череп — пуст. Все сложности жизни и Вселенной разрешены, утоплены, уничтожены. Бледная немочь. Необходимо возобновить бой, прийти в беспокойное состояние. Кровать, пот. Около нас на стуле я вижу Луиса Баррето, присутствовал ли он при этом? Не могу сказать — глаза и память изменяют мне. Сейчас его лицо дрожит в лучащемся воздухе, улыбка открывает белоснежные зубы, они как градины. На нем смокинг, в руке стакан.
— Продолжай, сын мой.
Он заботится об мне, как о породистом животном. Следит за мной, кормит, ухаживает. Он мной очарован. Глядя на меня, облизывается, точно при виде лакомства.
— Продолжай.
Мы продолжаем. Продолжаем на солнце между двух отвесно стоящих скал: теперь в четырех стенах нам уже тесно, мы нуждаемся в открытом пространстве, в лучащемся горизонте, в крике, который стрелой летит в небесную синеву. В глухом болезненном стоне. В гробницах ворочаются боги, хмурится солнце. Однако меня не покидает ожесточение. Так спустилась ли ночь? Стало темно.
— Как быстро ты сдаешься.
Тело как тряпка, но сердце еще бьется. Жизнь на волоске, но я еще дышу. Вот она постепенно возвращается, наполняет мои вены. Я чувствую, что оживаю, чувствую, как оживает мое было умершее тело. Забылся ли сном? Не помню. Открываю глаза, в них бьет дневной свет. Ванда всматривается в меня, улыбается. Солнце наталкивается на нас, проходит внутрь, озаряет нас изнутри.
А до часовни еще далеко. И когда наконец мы там оказываемся, Ванда приходит в ярость, потому что двери часовни заперты.
— Я хотела подняться на алтарь! — говорит она мне.
— Что за глупость!
— Я хотела подняться на алтарь!
Потом сбивчиво, с загадочными намеками рассказывает мне об Эме и, охваченная детским отчаянием, стучит в дверь часовни. Я сажусь рядом и смотрю вдаль. Внизу — деревня, когда приходит утро, она похожа на склеп. Снизу ползет туман, ползет вверх медленно, как дым с оставленного пепелища, расползается по обе стороны горы. Мертвая земля, возвращенная к безмолвию, к началу начал. Вдруг меня охватывает озноб, трудно выразимый, вызванный мыслями о времени, и во мне, в моем монолите что-то взрывается. Я сжимаю руку Ванды в своей грубой руке.
Как-то странно думать о том, что будет с нами после смерти. Что-то в нас ей противится, и веришь во что-то иное. Шатобриан явно сумасшедший… Захотел, чтобы его похоронили на берегу моря, вот кретин! Хотя, если бы я мог выбирать… я выбрал бы вершину Святого Силвестра, порог жизни, среди волчьего воя.
— Я хотела подняться на алтарь, — все еще говорит Ванда, но уже смирившись с невозможным.
— Только чтобы попробовать… узнать.
— Что узнать?
— Не знаю. Не знаю. Чтобы узнать…
Деревня сверкает на солнце, маленькая, хрупкая. Обнажается, оставленная туманом, повисает на луче света. Гора тянется во все стороны, прямо напротив нас высится Королевский пик. С головокружительной быстротой я спускаюсь по нему глазами. У самого подножия жмется жалкая деревушка, гуляют свободно летящие с потухших звезд ветры. А из мрачных пропастей, из вечной ночи подземелий все еще поднимается туман. Как сейчас, вижу его, перехватывает горло, не могу произнести моего божественного слова. От моих пальцев и протянутой руки исходит свет, возвещая жизнь. Скудная деревня исчерпала себя в бесплодности — у меня есть слово и знак. Земля огромна, человек ее хозяин, он стоит на ней и окидывает ее хозяйским глазом. Чувствуя беспомощность, Ванда умолкает, потом вдруг неожиданно сжимает мою руку.
