— Свет воспевает тебя, — говорит мне, стоя на алтаре, Ванда.
Она стоит прямо, опершись на святого, — что она там делает? Глаза устремлены вперед, они черные и блестящие. И очень грустные. А солнце заливает светом долину, всю долину, вплоть до самой горы. Я стою у двери не двигаясь. Сзади меня свет — где? Откуда?
— Ванда!
Я смотрю на нее, и меня охватывает трепет. Бог существует. Тот, что был раньше, уходит, он где-то далеко, но после себя он оставил след. След этот подобен реке до и после истоков: до — она воображаемая, после — реально существующая. Вот и здесь: бог и Ванда. Их облачения ниспадают, а складки словно стремятся ввысь. Складки ложатся не прямо, а волнисто. Я весь в напряжении, готов к яростной борьбе, сверхчеловеческому, но напрасному приложению сил. О, бог всемогущ, но ему ведомо лишь бесполезное.
— Божественное творение, Эма, — это невероятная глупость. Пусть бы существовал бог, пусть. Но зачем было создавать человека? Вы скажете, бог не ведал, что творит. Но вот это-то я и нахожу глупым: необходимость, которая не имеет смысла. А потому особенно глупо считать, что всем высоким в себе человек обязан богу. Глупы все высшие поступки, ибо, совершая их, никто не задается вопросом, «зачем» их совершать. Это поступки божественные.
— Ты меня любишь? — спрашивает Ванда.
— Спускайся, — говорю я ей.
По обе стороны алтаря есть некое подобие ступенек. И вот Ванда медленно поворачивается и, держа руки по швам, спускается по этим ступенькам вниз, на каменный пол. Босая? Ног ее я не вижу. По каменным плитам волочится ее ритуальное облачение, тянется за пределы времени и нашего существования. Как странно выглядит алтарь без святого — что бы это могло значить? Увечный алтарь. А святая подошла ко мне и остановилась посередине узкого прохода, прямо напротив меня. Мне нужно быть сильным, очень сильным — похоже, снова пойдет снег? Смотрю в окно, воздух уплотняется. Я выжидаю, сердце мое вслушивается. Да, снег идет снова, я его вижу. И мир опять пуст, как никогда раньше. Снег падает, падает, как падают цветы на могилу. Это что: презрение неба или его сострадание? Падающие на могилу цветы, их лепестки — куча лепестков — покрывают могилу, отделяют усопших от наших грехов — от грехов и величия тех, кто продолжает жить. Агеда. Тебя от меня отделяют не совсем ровно вбитые колья — спи. Мне нужно сходить в поселок. Открываю окно, идет снег. Не очень сильный. Поток холодного воздуха освежает память. Она ясна, точна, определенна. Время не страшно ей. Прикрываю глаза: перед мысленным взором проходят тени, как намек на что-то, колокола, о, светлая радость, короткая недостоверная нежность среди мрака, в котором я пребываю, такого, что я уже не я, а всего лишь пленник, чуждый и далекий величию и хоть невидимому, но до сих пор не сломленному сопротивлению. Я как потухший вулкан. Идет снег.
И вот я сам делаю первый шаг. Ванда всегда выжидает, складки туники обрисовывают восходящую линию ее бедра. Ее плотное тело весомо. Я стою между двумя святыми. Средоточие моей божественности. Ванда протягивает мне руку
— Иди
не для того, чтобы меня подбодрить, а чтобы возвестить нашу встречу. Стены обступают нас со всех сторон, никто не может к нам вторгнуться. Блудите во тьме и одиночестве — кто это сказал? Не придете ко мне, покуда — кто сказал? О Ванда, твое тело как…
— Закрой дверь.
Свет. Он заливает Вселенную, сверкает, мои руки дрожат. Как же я страдаю!
— Тело крепкое, упругое, — говорит Баррето. — И она кричит, кричит.
Но ее я не слышу, а слышу себя, выходит, кричу я? Взрывчатая избыточность. Чрезмерная ярость, но ночь все компенсирует. Тела Ванды не вижу, вижу длинное, прозрачное облачение, снять его — значит одержать преждевременную победу. Как сейчас помню — никогда не обращал на это внимания? — испытанное мной двойственное чувство: чистый, легкий, вызывающий головокружение образ и явное присутствие плотного, компактного, почти смешного в своей вещественности тела — Амадеу это хорошо знает:
— Самый чистый эротизм — это любовь с монахиней. Я видел один фильм. Не видели? Монахиня во всех этих длинных облачениях, одно поверх другого. Предположить, что под ним есть тело, просто невозможно. Оно рее время где-то в неопределенности, на расстоянии,
от которого я держусь тоже на расстоянии, каковое делает его нереальным, независимым от нас, от твоих опущенных век, и все это разрешается чем-то совершающимся внутри тебя, внутри меня — об этом нельзя говорить. О, как медлит, как запаздывает начало конца. Ты дрожишь, нервы взвинчены до предела, мышцы словно окаменели, и я, напряженный, натянутый, как тетива лука, готового в любой момент пустить стрелу в намеченную цель. И наконец цель достигнута… На белых стенах дрожит круг света. Блудите во тьме и одиночестве — кто это говорит? Ванда медленно открывает глаза. Мы оба живы. И узнаем друг друга. О, ничто нам не принадлежит. Предположим, я тебя спрашиваю:
— Ванда! Что ты чувствовала? Расскажи. Расскажи во всех подробностях.
От кого мы произошли? Однажды Амадеу сказал:
