И все же мои мертвые меня помнят — а я вроде бы сказал «нет»? Помнят тогда, когда все дела закончены и я сижу сложа руки, когда ночь, как ветер, опустошает меня и пугает, когда тишина столь глубока, что я слышу окружающую меня реальность. Тогда они предстают передо мной, как античные статуи разрушенного веками храма. Взгляд у них потухший, но в нем я читаю то, что мне хочется: сочувственную серьезность, бесконечность времени, свою судьбу, которая зависит от их судеб, иногда даже презрение или что-то на него похожее, ну, скажем, осуждение, и последнее, что я слышу сейчас:
— Держись.
Да и что, в общем-то, они могут сказать тебе? Они мертвы уже так давно. Мертвы с тех пор, как родился ты и родились они. Это плохо, что их уже нет?
Земля пустынна, Агеда спит. Я никого не убивал, никого не гнал из деревни — здесь действовал неизвестный мне, но непреклонный закон. Кто-то умер, кто-то ушел, кто-то исчез — остался один я, кто-то ведь должен был остаться. Однажды эта земля снова заселится, здесь снова начнется жизнь. Мой сын вернется — кому же вернуться, как не ему? Я жду его все время. Скажу ему то, что наболело, то, что вертится у меня на языке, а он передаст тем, кто придет позже:
— Забудь все, что было. То, что было, — ошибка. И начни все сначала.
— А что ты можешь мне дать? — спросит он меня, уверенный в своем праве наследовать и передавать по наследству.
А-а, если бы ты знал, как тяжка моя судьба. Но она же и возвеличила меня, потому что самое высокое дерево вырастает в самой большой темноте. Я так и вижу твой взгляд, который просит, и твои губы, произносящие эту просьбу, — что же я могу тебе дать? Я ведь ничего не имею, кроме земли человека. На ней я выстоял только потому, что верил: ты не затеряешься среди чужих, а придешь ко мне. Но время от времени меня раздирает идущий из глубин моего существа крик, предвестник конца.
— А-а, вы все еще на качелях…
Вот тогда я нуждаюсь в необычайном, зверином мужестве, чтобы не покончить с собой. Не волнуйся, нет, я этого не сделаю. Пока не сделаю.
— Начни все сначала. Земля пустынна, она молча ждет тебя.
Я смогу покончить с собой, как только ты придешь, потому что я буду лишним. Мое моральное равновесие неустойчиво, я держусь, пока не пришел ты, держусь, чтобы ты меня увидел и смог узнать свой дом. Время от времени я кричу, кричу, чтобы слышать себя, чтобы не забыть, что я здесь, что существую. Но это ужасно. Что-то во мне, но что — не знаю, ждет ответа и пугается оттого, что никто мне не ответствует. Может, именно поэтому меня и помнят мертвые. Я полон их греховностью, и они меня помнят. Они умерли по своей вине. Субъект с усиками, Ванда, Эма — пришлые, как они могли здесь, в этих краях, остаться? Но они вернутся, вспомнят меня. Особенно Эма. Ей знакомо было слово, которое уравнивало в правах всех мертвых и живых, землю, богов и смертного со всем великим и низким, что есть в нем. Иногда я борюсь с собой, чтобы не произнести это слово. Сколько же раз я задавал Эме вопрос:
— А когда же вы, Эма, уедете?
Наконец она уехала. Теперь все совершенно. Голо, бесплодно, совершенно. Снег перестал, земля укрылась свежим снежным одеялом. На улице и во дворе дома Аны Бело под этим снежным одеялом должны были исчезнуть следы колес машины и ног Андре Бело. Одинокий пес воет где-то у горизонта, возможно, это Медор — я его помню. Тощий, длинноногий и грязный от бесприютности. Англичанин взял его себе, а потом, когда ушел из деревни, бросил. Пса отовсюду гнали, давали пинка под зад, а он, понимая, прощал. Дом за домом заколачивали, и его обход дворов с каждым днем становился короче. В конце концов он, как маньяк, сновал от дома Агеды к моему и обратно, точно ткацкий челнок, только ткани не было, нечего ткать. Однажды он умер. Мертвые меня помнят.
Иногда я думаю, что ткацкий челнок, которому нечего ткать, ибо нет ткани, — это я, потому что я любил то Ванду, то позже, возможно, Эму, то слушал болтовню этого субъекта с усиками, чье имя узнал только тогда, когда он уехал. Да, именно поэтому ты и прислушивался к ним и был привязан, но они должны были уйти отсюда. Как порой смешны наши объяснения по поводу того, как мы живем и что делаем. А на самом деле мы ведь только констатируем очевидное. Однако возможность думать, что мы решаем, как нам поступать в жизни, возможность формулировать законы дает нам маленькую иллюзию, что мы господствуем над неизвестным. Ерунда, ни над чем мы не господствуем, а всего лишь подчиняемся судьбе.
— Жизнь — глупая штука, Эма, вопрос «зачем» остается без ответа. Все главное в жизни мы совершаем с закрытыми глазами, например когда, испытывая удовольствие, слушаем музыку, или едим что-то вкусное, или даже любим друг друга, или возносимся мыслью к богу. Даже, если хотите, когда испражняемся. Так что все главное в жизни совершается вслепую. Мы всегда закрываем глаза. Вот потому-то, если мы умираем с открытыми глазами, нам их закрывают.
