Это я хорошо знаю. Годы есть годы, с годами мы стареем, становимся мудрыми и начинаем видеть вдаль лучше, чем вблизи: именно поэтому старики прищуривают глаза, когда смотрят на нас чуть ли не в упор, вроде бы мы где-то далеко или мало им знакомы… Снег скрипит под ногами, чистый, нетронутый. Я поднимаюсь к церкви, поворачиваю направо, устремляюсь в проулок, выводящий к главной вершине. Здесь совсем близко есть рощица. Молодая рощица, густая и девственная. Вокруг меня все молодо и девственно, и это определяет меру моей ответственности. Огибая гору, дорога спускается к отдаленной часовне, которую даже сверху не увидишь; здесь в сентябре обычно отмечают праздник урожая. Сколько раз мы туда ходили? Но особенно мне запомнился один праздник, на который мы пошли всей семьей. Я тру замерзшие руки, пилю ствол сосны. Это молодая сосенка, и мне ее жаль. Она стонет в этом огромном, обступающем нас со всех сторон снежном безмолвии, простирающемся до самого горизонта. Гимн моего торжества разносится эхом. Человек — хозяин земли! Пила вгрызается в ствол и в середине застревает. Я берусь за топор, удары топора множатся в пустом, бездонном пространстве: Вселенная раскатисто вторит мне.
— Что ты собираешься здесь делать?
Пожимаю плечами, снова растираю себе руки и опять берусь за топор. Возможно, когда-нибудь вернется мой сын. Возможно, когда-нибудь узнает, что он — мой сын. И подумает: «Буду рядом с отцом, начну жизнь сначала». Не знаю почему, но именно сейчас мне на память приходит тот давний сельский праздник.
На праздник пошли я, мать и сестра Норма. Отправились рано утром. И двигались по открытой горной дороге: каменистая земля, дрок, а кругом без конца и края тишина. Дорогу пересекает почти высохший ручеек, он бежит дальше, живя воспоминаниями о лете. Осенняя дорога нет-нет да одарит нас свисающими с деревьев плодами. А в вышине — небо, всегда светящееся, как нимб. Мужчины снимают пиджаки, стряхивают пыль, одетые в черное женщины еле тащатся, семеня ногами под сборками длинных юбок.
Тени от сосен торжественны, а лежащие на земле солнечные блики проникают сквозь листву деревьев, словно сквозь витражи церковных окон. Норма идет со мной рядом, кажется, мы шли взявшись за руки? Мать позади нас со своими мыслями и своей печалью. Обычной печалью, вызванной быстротекущим временем, совершенными и несовершенными грехами, о, добрая женщина, на чьей судьбе отпечаток судьбы мира. Я веду Норму за руку, мы идем по сухой бесплодной земле, и вдруг нашим глазам предстает поле с разбросанными, точно отрубленные головы гигантов, валунами — да, именно так, я иду с Нормой, но когда это было? Трудно сказать когда, это было вне времени — легенда. И такая бесхитростная. Какую по счету сосну я срубаю, третью? Унести-то я могу за раз только одну. И вот, высвободив руку, Норма побежала по поросшему дроком полю к двум круглым валунам и приникла к одному из них ухом, вроде бы вслушиваясь. Я бросаюсь следом за ней и тоже припадаю ухом к камню.
— Не слышишь? — спрашивает она.
Я зажмуриваю глаза и обращаюсь в слух. Слышу шум ветра, моего стучащего сердца и, возможно, сердца скалы.
— Не слышишь? — снова спрашивает Норма.
— Дети! — окликает нас мать, остановившись посередине дороги.
И опять мы бежим, а Норма все еще настойчиво спрашивает, что я слышал. И, взволнованный, я говорю:
— Не знаю что.
Ведь уверенность в чем-то — тоже своеобразное проявление воли.
— Ты слышал, как шепчутся ведьмы, — уверенно говорит она. — Ночью они разгуливают по лесу, а днем прячутся под камень. Нет, не под маленький, а под большой.
