— Жайме Фария, — ответил я.
— Простите меня, сеньор учитель. Не знаю, может, падре Маркес уже говорил с вами…
Это был сухощавый, даже тощий человек. Во взгляде маленьких тусклых глаз сквозил чуть заметный испуг.
— Я еще сегодня не видел падре Маркеса, — сказал я, предпочитая обойтись без посредника.
Лицо Луиса Баррето было иссохшим и, как пергамент, желтым. Выглядел он лет на шестьдесят. В левом ухе, точно гвоздь, торчала кнопка слухового аппарата, плетеный провод которого уходил за ворот пиджака. Проникавшие в окно лучи закатного солнца делали его лицо похожим на гипсовую маску. Я смотрел на пришельца, ожидая, что же он скажет, смотрел на него, на его увядшие, причастные к тысячам дел морщинистые руки.
— Я говорил с падре Маркесом, — выдавил он наконец, — падре Маркес согласен.
Он ли это сказал? Губы Луиса Баррето почти не двигались. Больше того, лицо и руки казались застывшими, окаменевшими. А в раскрытом окне виднелись две высящиеся горные вершины. Освещенные солнцем, они дрожали в его лучах на фоне неба. На вершине одной из них белела часовня святого Силвестра.
— Будьте добры…
Веки у него были короткие, дряблые, как у жабы.
— …рудники — это благосостояние поселка, его экономическое развитие…
Он говорил, почти не раскрывая рта, медленно, спокойно, точно разматывал словесный клубок. Но теперь задвигались его пальцы, правда, так же медленно и еще — извиваясь, как водяные змеи. Это его способ казаться значительным, подумал я, потому что казаться значительным можно, лишь утверждая свою непохожесть на всех прочих. За окном тишину майского дня нарушило брошенное кем-то слово. Я внимательно слушал, что продолжал говорить, теперь уже безостановочно, неподвижно сидящий на стуле человек.
— Рудники? — спросил я.
— …благосостояние жителей поселка.
Наконец тонкие вытянутые губы сомкнулись. Пальцы перестали двигаться. И только дряблые веки продолжали подрагивать, а на лоб спадала тонкая прядь волос — не накладные ли? Время шло, казалось вязким, мы оба ощущали неловкость. Потом спина Луиса Баррето отделилась от спинки стула, туловище подалось вперед и образовало с вытянутыми ногами острый угол. Тут я близко увидел придвинувшееся ко мне старческое лицо с потухшими глазками. Он медленно поднял вверх обе руки с растопыренными пальцами, они напомнили мне перепончатые лапки селезня.
— Вам нездоровится? — спросил он.
Меня сверлил ледяной пристальный взгляд. Кто-то куда-то звал меня, тащил в какую-то пропасть. Жаркий и чистый воздух, неожиданная улыбка на горизонте жизни, дурманящий аромат, и все мгновенно улетучивается. На склоне горы видны пятна зелени. Что это: рожь? Луговые травы? И вдруг замечаю, что передо мной никого нет. Наверно, я что-то ответил пришельцу, а он, должно быть, прежде чем уйти, простился. Между доской и моим столом пустой стул. Я выхожу на вечернее солнце: большой ключ скрипит в замочной скважине особенно громко. Может, падре Маркес дома?
Спускаюсь по дощатой школьной лестнице. Иду, как всегда, вдоль извилистых улочек и вижу выглядывающие из окон неясные лица и сидящих у дверей стариков. Конечно же, вы, одинокие, покашливающие посланцы вечной ночи, должны здесь сидеть. Мой дом стоит на Главной улице. По обе стороны ее тянутся оливковые деревья — они уже покрылись зелеными завязями. Я вхожу в дом, какое-то время стою у окна, из которого видно гору, потом выхожу и иду к церкви. Моя биография начинается здесь, на склоне, который ведет в церковь.
Родился я двадцать восьмого января 19.. года в три часа дня, в пятницу, — это со слов матери. «В час Христа», — говорила моя жена… Я улыбаюсь, пожимаю плечами — усталость тоже истина. До меня родилось трое братьев, и все трое в детстве умерли. Но, когда родился я, думаю, они еще были живы. По всей вероятности, было начало лета, когда моя будущая мать и бабушка шли вверх по склону на воскресную службу. Почувствовав головокружение, мать на секунду остановилась. Остановилась и оперлась на руку своей матери.
— Что-то нехорошо мне, мама.
Осознав услышанное, бабушка с тревогой сказала:
— Неужто опять обрела новое горюшко?
«Горюшком» был я.
Церковная площадь пуста. Со всех четырех сторон ее обступают дома: окна раскрыты, но в них никого нет. Потянул ветерок, скоро спустится вечер. В лучах заходящего солнца площадь все еще искрится и дрожат тронутые ветром листья лип. Дом падре Маркеса стоит почти впритык к церкви. Он низенький, одноэтажный, при нем садик с вымощенными камнем дорожками. Стучу в дверь, и в стоящей кругом тишине эхо вторит моему стуку. Дверь открывает трясущаяся старуха в длинной сборчатой юбке. Закрыв входную дверь и открыв боковую, бесшумно удаляется в конец коридора. Видел я ее лишь долю секунды: исчезла так неожиданно, будто ее сдул ветер.
— Жайме? — спросил падре из боковой комнаты.
Не ответив, я вошел. Падре Маркес сидел за шахматным столиком с фигурками, расставленными для игры. Окно комнаты выходило в сад, в саду прозрачные струи ручья поблескивали на солнце. Я сел, сделал ход пешкой. Падре повременил, обдумывая свой ход.
— Этот человек и у вас был?
