И тут я замечаю какую-то тень, поднимаю глаза и вижу следящую с улыбкой за нашей игрой сестру падре Маркеса. Лаура. У Лауры сохранилось только два передних зуба. И снова так же неожиданно сзади возникает фигура служанки, служанка несет перед собой что-то овальное, это поднос с напитками, который она ставит на столик. Где-то на пустынных склонах горы или жизни слышится чей-то голос, которому вторит многоголосое эхо.
— Чего он хочет? — спрашиваю я.
Рука Лауры с исколотым иголкой пальцем тянется к подносу. Палец морщинистый, потемневший. Но тут же рука медленно возвращается на место. Вино, кажется, поет в стеклянной рюмке.
— Рудник, — говорит падре Маркес. — Они собираются открыть рудник.
— Вольфрам, — говорит Лаура.
— У них и машины, и оборудование, — добавляет падре.
Пойти конем? Вечереет, часовня святого Силвестра блестит в лучах заходящего солнца, она белая, белизна режет глаза, на голубом небе ни облачка. Падре Маркес идет ферзем. Но тут же просит разрешения взять ход обратно — почему? Вдруг Лаура подается вперед, низко нагибаясь над подносом. Чего хотел этот человек? Чтоб я открыл вечернюю школу, чтобы падре благословил машины? Не знаю. И снова падре делает ход ферзем. Не люблю, когда берут ход обратно, не по правилам это.
— Он сказал, что нуждается в нас, в нашей помощи. Нуждается в сотрудничестве. Все-таки перемена жизни, народ может потерять голову.
— Да, — сказал я.
Выиграю ли я эту партию? Я же всегда проигрываю. Так зачем каждый раз пытаться выиграть? Выиграть хоть раз, один только раз. Иногда думаю: вот выиграю и больше никогда не буду играть. Поражения забудутся, человеческая память коротка. И все же… Стараюсь относиться к проигрышу спокойно. Я хотел сказать — не раздражаюсь, когда проигрываю. Солнечные лучи уже оставили часовню святого Силвестра, но она еще хорошо видна. Грустно, когда приходит вечер, память сохраняет лишь безжизненные погасшие образы дня. Теперь светлое облако плывет не над часовней, а над Королевским пиком. Эта вершина не острая, она похожа на голову. Как же давно ты там не был! По другую сторону пика, наверное, находится деревня (деревня?), что-то похожее на деревню. Когда смотришь, время и расстояние огромны, а жизнь хрупка и страшит нас. Двойной шах, сейчас, падре, я съем твою ладью. Лаура мой ход не одобряет. Она всегда настороже, всегда настороже.
Спал я плохо. Ужасный холод — может, одно из окон осталось приоткрытым? Плохо спал. Дом старый, конечно, да, но не холодный, совсем недавно я привел его в порядок. И одет я тепло, но перед сном промерз и промочил ноги. Смотрю в окно: по всему горизонту не переставая сыплет снег, где-то воет собака. Уж не тот ли это пес, что как-то остановил меня у ворот двора в явной надежде, да, в явной надежде. Я подумал: какая безумная жажда жизни. Безумная. Снег сыплет, я смотрю на него, и взгляд мой, как собачья надежда, теряется в снежном пространстве. Как-то раз, поддавшись слабости, я подозвал пса и бросил ему кость. Это было глупо, потому что надежда никогда не перестает теплиться. Почему не положить ей конец? По эту сторону горы снег. Может, с противоположной — снега нет? Не хочу идти смотреть. Однажды я пошел с Вандой… Ванда! Твое имя как северный ветер. Я пошел с тобой на самую дальнюю гору, которую видно только с вершины Святого Силвестра: оттуда открывается вид на другие горы. Если идти все дальше и дальше, вернешься туда, откуда шел, — круг. Такова и человеческая жизнь — или нет?
Я беру пилу, топор и веревку. Деревня стоит на небольшой площадке на верху конусообразной возвышенности. Очертания конуса вполне четки; его связывает с горой что-то вроде моста, скажем перешеек. По этому перешейку идет дорога. Потом дорога огибает гору, оставляя ее позади, выходит к поселку и через десять километров кончается. Когда она стала дорогой, ведущей к руднику, ее удлинили. Однако двум встречным машинам разъехаться на ней было трудно. Но как только дорога перестала быть нужной, она поросла бурьяном, а некоторые участки размыло талым снегом. Опять собачий вой. Он уже не должен быть слышен. Все время идет снег — когда же он кончится? Идет все время. В дверях я задерживаюсь. А хорошо, что мне пришло в голову обнести кольями место, где я похоронил Агеду. Об этом я думаю, глядя на ее могилу, — почему? Да потому, что, если ничем не подкреплять память, очень скоро забуду, где могила.
— Ты стар.
