От холода ноют ноги. Иногда думаю: вот сейчас сяду и умру. Нет, надо жить, кто-то же должен здесь жить. Когда-нибудь сюда придет мой сын, что он скажет, если я умру? Он ведь тоже здешний, его родина — эта гора, эти камни, эта неподатливая земля. Я снова взял Норму за руку и, обернувшись назад, посмотрел на большой темный камень. И тут мы, обезумев от страха, бросились бегом и обогнали мать, которая даже остановилась, видя наше возбуждение. Спустя час мы были на площади у часовни. Здесь, опираясь на палки, небольшими кучками стояли прибывшие на сельский праздник — жители нашей деревни? Или других далеких и неизвестных нам деревень? Одетые в праздничную одежду, в стираные, режущие глаз белизной рубахи, они спокойно переговаривались, глядя вдаль, в светлый вечный горизонт. Под навесом часовни жмутся женщины в сборчатых юбках. У всех сонные, слипающиеся глаза, видно, что давние обеты вынудили их провести ночь без сна. На алтаре перед святой догорают зажженные еще накануне свечи, оплывают воском принесенные здесь ex voto[21]: подвешенные на бечевках руки, ноги, носы, они отсечены ударом серпа, покрыты лишаями, фурункулами — плачевный вид гниющего человеческого тела. И гвоздики, бумажные гвоздики, уже помятые, но расцветшие за ночь по милости женских пальцев, — их лепестки разглажены ногтями. О, трагический народ! Народ — само смирение. До сих пор ты стоишь у меня перед глазами. Почему это так тяготит мою память? Я помню твой вечный страх, сквозивший в печальных и проникновенных взглядах. Сосна, которую я тащу, оставляет за собой борозду, а снег не унимается и засыпает ее, предавая забвению. Вокруг площади перед часовней навесы торговых рядов. Я перебегаю от прилавка к прилавку. Я и Норма. Куклы, посуда, всякий мелочной товар, и все это залито солнцем. Щедрым, искрящимся, затопляющим всю гору. И вот наступает час мессы, мать строго подает нам знак рукой. Но, когда мы с Нормой и матерью направляемся в часовню, нас обгоняет цыганка и, протягивая к сестре руки, говорит:
— Давай погадаю, девочка. И денег не возьму.
И засмеялась, обнажив огромные, словно у лошади, зубы. И пыталась взять сестру за руку.
Площадь объята тишиной. Только временами вверх, в небо, возносятся церковные песнопения, потом, облетая гору, стихают. Мать, не собираясь задерживаться, поворачивается к цыганке спиной. Однако побледневшая Норма — ее рукой уже завладела цыганка — смотрит ей в глаза безотрывно.
— Ты встретишь человека, который тебя полюбит. Рано выйдешь замуж, потом…
Какое-то время она молчала, но на руку уже не смотрела, а смотрела в глаза Нормы; песнопения стихли. Площадь, как и прежде, оставалась пустой и залитой солнцем, от ветра шумели сосны, а в голубом небе была разлита тишина. Голова цыганки придвигалась все ближе к лицу Нормы, глаза раскрывались все шире и шире — «потом…»
— …ты должна будешь отправиться в самое долгое путешествие. На край света. А может, и дальше…
Голос ее стал глух, глаза закатились. Норма закричала не своим голосом и, вырвав руку, умчалась. Я бросился за Нормой, но, отбежав, обернулся к цыганке — та все стояла на площади и, широко раскрыв рот, беззвучно смеялась.
Я тащу сосну мимо деревенских домов, снег идет не переставая. На подъеме вижу дом — у него рухнула стена. Видно все, что находится внутри: стол, стулья и висящая на стене литография. На столе и на стульях снег. Откуда-то издалека доносится собачий вой. В пепельном небе что-то грохочет, потом грохот скатывается к горизонту и стихает. Но я слышу его.
