Кто отмахивался от вопроса, кто утвердительно кивал. Одни шли с работы совершенно разбитые, равнодушные ко всему, другие и после работы говорили о разных разностях, часто обсуждали животрепещущие политические вопросы.
Эти разговоры о политике были Павлу не совсем чужды. Живя в деревне, он захаживал к Совьяру, и там ему частенько приходилось их слышать. Заглядывал он и в «Пролетарий», который был переполнен непонятными для него тогда словами и выражениями. Они застревали у Павла в памяти, и, когда он пытался выяснить у Совьяра их смысл и содержание, тот часто не мог удовлетворить его любопытства, потому что для него самого они были чем-то вроде украшения: Совьяр, точно малый ребенок, надевал на себя эти пестрые тряпки, чтобы казаться интереснее самому себе и другим. Но и для него это было пустым звуком. Зато у рабочих те же слова звучали весомо: они как будто вырывали их из нутра — каждая фраза обрастала плотью и кровью, в сущности становясь частицей их самих, частицей их жизни, и, произнося ее, они словно приносили в жертву часть своей жизни.
Если поначалу Павол чувствовал себя после работы слишком усталым и ему ни до чего не было дела, то вскоре его потянуло к тем, кто после смены договаривался встречаться, чтобы поговорить о делах.
— Что за собрание?
— Соцдемы.
— Нужно пойти, товарищи! — серьезно откликались одни. А другие смеялись:
— Нужно, поглядим им в зубы…
Павол ходил вместе с другими и поначалу молчал, плохо разбираясь во всем. Он был внутренне парализован и чувствовал себя бессильным перед любыми впечатлениями. Он не реагировал на них, отдаваясь им во власть. Путы повседневной изнурительной работы походили на сложный переплет гигантских труб, которые со всех сторон обвивали железную печь. Трубы, по которым отводились колошниковые газы, соединяли печь с пылеуловителями и тянулись потом к огромным нагревателям. Нагреватели, в свою очередь связанные разветвленной системой труб, стояли около печи, словно цепные псы. Трубы, трубы от печи к пылеуловителям, нагревателям и дальше; использованные колошниковые газы выбрасывались через высоченную фабричную трубу. Она торчала, точно древко, с которого давно сорвало полотнище флага. От мастерских опять трубы, опять к нагревателям, к печи. Все здесь, словно в заколдованном кругу, двигалось в непостижимом порядке так, чтобы сердце — железная пылающая печь — могло биться без остановок.
Они шли с работы, и руки у них были скованы тяжелой усталостью. Местные рабочие возвращались в свои мрачные поселки, расходясь по низким длиннющим рядам одноэтажных домов. От покрытых толем крыш несло дегтем, все вокруг пропиталось копотью и дымом. На веревках сушилось белье, а на пыльных улицах в одних рубашонках копошились дети. Ничего другого здесь нельзя было и ожидать: внешний вид поселков никогда не менялся. Точно так же не менялась и жизнь холостых и пришлых рабочих, поселившихся в бараках. В тридцати четырех бараках на десяти тысячах коек отдыхали измученные тела, чтобы во сне набраться сил для нового трудового дня. Плевали на пол, кричали, ворочались на койках, ссорились, играли в карты, смеялись и обнимали покладистых вдов, за ничтожное вознаграждение подметавших в бараках пол.
Спустя некоторое время Павол познакомился со многими своими земляками. Он сталкивался с ними в поезде, когда два раза в месяц с остатками получки ехал домой, но дороге на работу и с работы, в бараках, где они собирались все вместе, всегда молчаливые, всем чужие в этом мире шума и грохота. Зато глаза у них были широко раскрыты и жадно поглощали новые впечатления, которые затем взвешивались на весах еще полукрестьянского недоверия. И все-таки этот муравейник — тысячи людей, скованные одной общей цепью, одинаковой судьбой и одинаковой, в сущности, работой, — был захвачен вихрем общих мыслей и интересов, прикосновение которых каждый ощущал всем своим существом. Поэтому и у разговоров, которые текли в бараках, был какой-то общий подспудный источник.
Теперь, в канун рождества, когда у избирательных урн закончилась предвыборная борьба, в бараках часто завязывались споры. У себя в деревнях они не привыкли к такому количеству собраний. Они слушали фарара, когда он с амвона призывал голосовать за народную партию, слушали и социал-демократов, которые в основном старались завоевать симпатии рабочего люда… вот, пожалуй, и все. Аграрии в этом году только-только начали объявляться, и потому их еще не знали. Слушали, говорили и часто вздыхали:
— Эх, кабы нам какую-нибудь свою партийку!.. А так нас все надувают!
