Здесь, в Витковицах, и по всей Остраве, в этом промышленном гиганте, который подавлял их полукрестьянские души, борьба развернулась по всему фронту. Тут нельзя было остаться в стороне, спрятать голову под крыло. Природное любопытство темных, наивных людей часто толкало их пойти послушать того или иного оратора, ухватить из его речи какое-нибудь высказывание и вернуться в барак во взволнованном состоянии души, в которой мало-помалу начинали вздыматься волны нового мира. Иногда они приносили с собой газеты, находили на койках листовки, обнаруживали расклеенные на стенах плакаты, а как-то утром увидели на дверях, на цементных оградах и деревянных заборах броские надписи: «Голосуйте за список номер…»
Так и шло все через пятое на десятое, и в головах стоял гул от сотен разных вопросов, на которые они не получали ответа. Если один начинал вдруг что-нибудь утверждать, ему возражали, с ним спорили, а то и соглашались.
Однажды во время такого спора молодой мужик лет тридцати объявил:
— А я и не верю ни в какие общества. Я в общество смертников записался.
Все рассмеялись, а те, кто знал о таком обществе, весело закричали:
— У тебя губа не дура! Здорово придумал!
Среди них был тогда Кореска, местный рабочий из проволочного цеха, который приходил иногда в бараки послушать и потолковать с пришлыми рабочими. Он с интересом спросил:
— Что это за общество такое… смертников?
А мужик ответил:
— Это у нас, в деревне… Фарар его основал. Платим мы две кроны в месяц. Помрешь, а жена или семья получит тысячу крон на руки. Мы почти все записались.
Кореску это очень заинтересовало:
— А кто-нибудь уже умер? Заплатил фарар семье?
— Один умер. Фарар выдал тысячу крон.
— А по скольку теперь вы платите?
— Теперь — по три кроны.
— Это после того, как один умер, да?
— Ага. После того. Хорошее общество… надежное. Я и в других был, да только там все обещают, но ничего не дают. И у социал-демократов был…
Вокруг усмехались. Верно он говорит. Многие уже побывали членами двух, даже трех обществ. Ведь человек должен состоять где-то. Особенно рабочий. Он должен быть в той партии, которая его защищает. В рабочей.
Одного вдруг осенило:
— Э… да ты ведь только перескакивал из одной партии в другую! Я вот, пока работал в лесу, все время был у соцдемов…
Он произнес это с сознанием некоторого геройства. Ведь у всех еще было свежо в памяти то время, когда при упоминании о социалистах мужики в деревне плевались, когда в трактире от них отодвигались на другой конец стола, когда по ночам их двери мазали навозом. Чтобы усилить впечатление от своих слов, добавил:
— Теперь вот все кричат да кричат… грызутся друг с дружкой. А когда мы вступали, мы были все заодно. И нам наш секретарь объяснял: «Товарищи, говорил, соцдем… это такое греческое… слово и означает: рука об руку!»
Кое-кто из рабочих, уже порядочно проработавших на заводе, улыбнулся и фыркнул. Но Кореска очень серьезно, сознавая всю значительность своих слов, сказал:
— Это ты, верно, дружище! Рука об руку… но только с хозяевами. Разве ты не видишь?
Кореска нравился Павлу. Нравился прежде всего потому, что он был совсем непохож на них, пришедших в этот черный мир из глухих деревень и лесов. Он был сыном этой промышленной области, которая на каждого накладывала свою печать; он был настоящим рабочим, хорошо знавшим свой кипящий в работе край, всю эту массу людей, которые жили тут во власти невидимых сил, спаянные собственной силой. В его жилах текла особая кровь, и дело тут было не в национальных различиях, хотя их отцы и деды пришли сюда из польских, немецких, чешских земель, — в его кровь впиталось все то, что было характерным для этого края. В ней жили все выигранные и проигранные сражения, происходившие в угольных шахтах, на заводских и фабричных дворах, на улицах. В ней бурлила наследственная ненависть к тем, кто надел оковы на руки сорокатысячного витковицкого пролетариата.
И Кореска охотно разговаривал с. Павлом. Павол жил с широко раскрытыми глазами, наблюдал и воспринимал все, что с такой стремительностью обрушивалось на него отовсюду. Он испытывал живой интерес ко всему, с чем сталкивался на работе и вне ее. Во время долгих разговоров в бараке он по большей части молчал, но если произносил одно-два слова, они звучали убежденно. Он был трезв и рассудителен и поэтому в своих поступках никогда не знал страха и опасений.
Предвыборная борьба, в течение многих дней волновавшая чувства и мысли избирателей, наконец окончилась в одно из декабрьских воскресений. Вздувшиеся, бурные ее волны отступили, как море во время отлива. Проба сил, на которую многие партии возлагали столько надежд, обернулась неблагоприятно для социалистических партий. И влиятельнейшие представители правящих кругов не замедлили сделать социалистам выговор.
Кореска встретился с Павлом сразу после выборов. Вытащив из кармана газету, он, прежде чем начать читать, спросил:
— Знаешь, чем кончились выборы?
— Слыхал кое-что. Коммунисты получили больше голосов.
— Да, получили.
Немного помолчали. Потом Кореска, не торопясь, словно резал свежий хлеб, начал говорить:
