С Евгенией он продолжал видеться, но реже. Их свидания были исполнены печали и тихой нежности, словно сходились старик со старушкой, чтобы вспомнить молодость. Они часто говорили о своем общем прошлом и никогда о будущем, будто пришли к молчаливому соглашению не говорить о том, чего не существует.
То же настроение царило и у него дома. Милена относилась к нему сдержанно, даже холодно, но не упрекала ни в чем, уверенная, что так она поможет ему излечиться от двойной болезни — нервов и сердца. И все как будто бы шло к лучшему. Правда, она заметила, что муж перестал улыбаться, но была уверена, что и это со временем пройдет. В конце концов ничто не вечно под луной, а человеческие чувства изменчивей, чем цвет моря…
Светозар постепенно оживал и стряхивал с себя безразличие. Зато он начал часто заглядывать в один маленький ресторанчик. Там, где постоянные посетители его не знали и он мог никого не стесняться, он выпивал стаканчик сливовицы, слушая старые романсы, которые играл на гармонике седой русский из бывших эмигрантов. Когда он возвращался домой, от него сильно пахло спиртным. Милена делала вид, будто не замечает его пьянства. Ничего, это временно, это пройдет… А может быть, это и к лучшему, лишь бы не отразилось плохо на его нервах.
Однажды Евгения сказала ему:
— Ты можешь не пить, хотя бы когда идешь ко мне?
Он замолчал. После этого несколько дней не брал в рот ни капли спиртного. Но его глаза утратили блеск, и во время их свиданий он больше молчал. Евгения поглядывала на него украдкой: это ли ее Светозар? Почему она не чувствует его любовь, его сердце так, как чувствовала все эти годы, даже тогда, когда они были надолго разъединены и она потеряла надежду увидеть его снова? Неужели тот Светозар, которого она когда-то полюбила, имеет что-то общее с этим раздавленным страданиями, молчаливым, смирившимся со своим несчастьем человеком?
Внезапно зловещая мысль блеснула в ее сознании: она сама — истинная причина его мук, она разбила ему жизнь… Эта мысль ее ужаснула, но она не могла от нее избавиться. Эта мысль лишила ее сна, и она часто вставала ночью, чтобы выкурить сигарету. Садилась у окна в своей комнатке и смотрела на пустую улицу. Когда какой-нибудь прохожий останавливался на миг на противоположном тротуаре, она всматривалась в него, страшась узнать силуэт Светозара. А потом отшатывалась от окна, как будто видела призрак.
Но не только мысль об участи Светозара ее изводила. Ее собственная жизнь достигла того предела, за которым больше не экспериментируют над собой. Она была всего на два года моложе Светозара и не могла не думать о том, чем завершится их драма. Годы молодых безумств, когда можно своевольно отказаться от одного счастья, чтобы искать другое, прошли. Ей претил грубый практицизм этой констатации, но она не могла ее избежать. От Светозара уже нечего было ждать, их любовь никогда не совьет своего гнезда. Не пора ли тогда и ей поискать спокойный уголок, народить детей и терпеть ласки какого-нибудь мужчины, заполняя пустоту сердца суетней по дому и чтением романов? Это было бы ее наказанием…
Теперь они уже не встречались в доме ее брата — у него гостила мать, приехавшая из Пловдива. Они опять скитались по улицам и паркам, часами сидели в маленьких ресторанчиках на окраинах города — двое бездомных, не находивших себе места… Но какая разница между тем, чем они были два года назад, и тем, чем они стали теперь! Тогда они были еще молодыми людьми, бунтующими против своей судьбы, полными сил и воли к жизни, теперь — двумя существами, которых раздавили обломки собственных мечтаний о счастье. Они размышляли над тем, что произошло, и часто их души наполняла горечь сожаления. Не лучше ли им было никогда больше не видеться после той встречи на вечеринке?
— Нам надо было родиться на двести лет раньше, — сказал как-то Светозар. — Тогда, наверное, нас бы высекли на городской площади за нарушение одной из божьих заповедей. И все было бы просто — как дважды два четыре… Или через двести лет, когда, возможно, человек будет чего-то стоить. А теперь? Ни то, ни се, все запутано, сложно… Мы с тобой переоценили свои силы, Евгения. «Доброжелатель» оказался сильнее нас. Он не страдает сентиментальностью, он зубами и когтями отстаивает свое право командовать жизнью… А может быть, он прав? Он защищает установленное, вечное…
— Ты раскаиваешься?
— Дело не в том. Я просто пытаюсь понять, почему так вышло с нами. Именно с нами? Что нас сломило? Совесть? Общественное мнение? Или наша собственная ошибка? Потому что во всем этом есть какая-то ошибка. Я не могу ее найти, вот в чем беда… Наверное, через двести лет люди ее найдут…
Она подняла руку и погладила его волосы, в которых поблескивали серебряные нити. Несколько месяцев назад этих нитей еще не было. Не было и усталости в глазах и едва заметного нервного тика на одной щеке…
— Милый, это не может больше продолжаться.
— Что это?
— То, что с тобой делается. Да ты спиваешься. Страдаешь, гибнешь…
— И что же?
