М а к с и м. В этом деле — без обид.
С улицы слышен хохот солдатни, крик девушки.
(Глянув в окно.) Досиделись!
Вбегает испуганная П о л и н а.
П о л и н а. Василиночка, в хлев — через сенцы, а там коноплями. (Выбегает вместе с Василинкой, прихватив корзину с продуктами.)
Вбегает перепуганная Н а д е й к а.
Н а д е й к а. Дяденька Максим! Михасёк!! Спасите!!!
М и х а с ь (открывает крышку погреба). Быстро!
Н а д е й к а исчезает в погребе, но Михась не успевает закрыть за ней крышку — на пороге появляется К л а у с К р у г е р. Он в сапогах, галифе на подтяжках, но без рубахи. На груди амулет в кожаном мешочке. Ни на кого не обращая внимания, подходит к погребу. Все каменеют в ожидании.
М и х а с ь (весь как пружина). Что вам от нас надо?!
К л а у с (вроде впервые заметив Михася). От вас пока ничего…
Вбегают К у з ь м а и его жена К а т е р и н а.
К а т е р и н а (кричит). Паночек, пощадите!
К у з ь м а. Не пужай дите, пан офицер! Богом прошу…
К а т е р и н а (плачет). Горькое дите!
Клаус наклоняется, хочет заглянуть в погреб, но Михась не сходит с места. Тогда фашист вынимает из кармана небольшой браунинг.
М а к с и м. Отойди, сынок…
К у з ь м а (после паузы). Вылазь, дочушка, а то он застрелить Михася!
К а т е р и н а. Паночек! Дороженькйй! (Падает на колени.)
К л а у с (взводит курок). Если она не вылезет, я застрелю обоих.
Максим нащупывает топор, что стоит у дверей.
К а т е р и н а. Паночек, любятся они… Пощади!
К л а у с. Считаю до трех: айн… цвай…
К у з ь м а (заглядывает в погреб). Выходи, Надя: што будеть, тое и будеть…
М и х а с ь (кричит). Что — будет?! Или вы не знаете, что будет?!
К л а у с. Halt’s Maul, Schweinehund![13]
Появляется Н а д е й к а, Клаус подает ей руку.
(Ласково.) Битте, фрейлейн Надя, и не надо бояться. Я хороший немец. У меня нет рогов. Я не кусаюсь. Меня даже можно немножко полюбить. (На Михася.) И не надо думать о том, что у него вырастут рога. (Хохочет. Обрывает смех. Кузьме и Максиму.) Комиссары? Большевики? Колхозники?
К а т е р и н а. Перекрестись, паночек! Какие мы комиссары? Ни читать, ни писать. При поляках батрачили, ну а как Советы пришли, то, известно, в колхоз пошли, как и все. (На Кузьму.) А он вот, человек мой, только из тюрьмы вернулся. Паночек, а может, я молочка принесу, яйки?
К л а у с. Яйки — гут! (Кузьме.) За что сидел?
К а т е р и н а. Да ни за что, можно сказать. (Михасю и Надейке.) Идите, деточки, погуляйте. (Подталкивает их к двери.) Дайте взрослым слово сказать. Садися, паночек, а я тем часом… (Хочет выйти вместе с Михасем и Надейкой.)
К л а у с (командует). Nicht rausgehen![14] Никто никуда не уходит! (Кузьме.) Так за что сидел?
К у з ь м а (неохотно). Сколько я там сидел…
К л а у с (строго). Я спрашиваю — не сколько, а за что.
К у з ь м а. Как наши в тридцать девятом пришли, границу за Неманом установили. Вся моя родня на том берегу и оказалась. Пожили при Советах недельку-другую, а мне и подумалось: как они там, сродственники… под поляком и под немцем сразу. Решил навестить — стежки-дорожки известные. Туда прошел — ни наши, ни ваши и ухом не повели.
К а т е р и н а. Ага, а назад идучи…
К у з ь м а. Назад под мухой был.
К а т е р и н а. Ваших обошел, а свои взяли. И чтобы больше не ходил, трошечки посадили.
К л а у с. Ну и как сиделось?
К у з ь м а. Почему — сиделось? Работалось…
К а т е р и н а. Он у меня работящий… Минуты не посидит. А в хозяйстве так оно…
К л а у с. Ты нужный мне мужик, Кузьма. Мы с тобой будем устанавливать новый порядок.
К а т е р и н а. Разве ж мы супротив порядка. Только бы вы Надейку не трогали. Дитя еще горькое…
К л а у с. Не попробовав горького, не узнаешь сладкого. (Неожиданно обнимает Надейку.)
Н а д е й к а (испугавшись). Мама!!! (Отскакивает в сторону.)
