Избранное полностью

А н д р е й. Счастливый я, а не чудной. Даже если ты за меня не пойдешь, все равно счастливый. Издали буду на тебя смотреть и радоваться, что ты есть на белом свете.

О л ь г а. Могу обрадовать. Сосновский давно клинцы подбивает, как бабуля говорит. С ним так можно раскуститься, что тебе и места не останется. Бульдозер, а не мужик.

А н д р е й. Я Ангару укрощал, а ты меня бульдозером пугаешь.

О л ь г а. Не переоцени своих возможностей.

А н д р е й. Это против него старики вече собирали?

О л ь г а. Стариков никто не принимает всерьез. Сосновский ведет себя оголтело, а другие равнодушны, как столбики. Я попыталась открыть рот, на меня цыкнули, и я притихла. Исторические памятники и народные святыни действительно будут опоганены, а то и вовсе стерты с лица земли. Вот и воюем, как разумеем. Старикам проще. Они бузят в открытую. Им уже нечего терять. Я попала в какое-то идиотское положение. С одной стороны, райком поручает мне стариков урезонить, а с другой — я всей душой на их стороне. И мало того, что это никак не вяжется с моим положением депутата и секретаря партгруппы, так меня еще заподозрили в связи с бывшим попом…

А н д р е й. В каком смысле?

О л ь г а. Иконы собираю и прочее.

А н д р е й. Да плюнь ты на все эти сплетни. А с памятниками и святынями разберемся.

О л ь г а. «Плюнь»… Я же на самом деле со Степаном Герасимовичем увлекаюсь этими иконами, и давно.

А н д р е й. Постой-постой…

О л ь г а. Но иконы — что? Мы недавно такое нашли — ахнешь!.. Минутку подожди, я принесу. (Выходит.)

Вбегает испуганная  А н ю т а.

А н ю т а. Беда! Деточки, беда! Милиция Олю ищет…

А н д р е й. Какая еще милиция?

А н ю т а. В шапке и с погонами! Где, спрашивает, ваша дочь — у меня дело. (Выбегает.)

Появляется  О л ь г а.

О л ь г а (передает Андрею фотографию). Вот, посмотри!

А н д р е й (с недоумением рассматривает снимок). Странная фотография.

Сцена затемняется. В глубине ее высвечивается застывшая группа людей на фоне мишеней. На переднем плане — С т е п к а. Радостно улыбаясь, он вроде придерживает очки. Раскинув руки, как при игре в жмурки, ж е н щ и н а  как бы хочет поймать Степку. За Степкой и женщиной — толпа прижавшихся друг к другу полураздетых людей — ж е н щ и н, д е т е й, с т а р у х  и  с т а р и к о в. Среди них — З а х а р, О с и п, молодая женщина с годовалым ребенком на руках. На лицах людей застыл смертный ужас и отчаяние.

Сцена освещается.

А н д р е й. Странная фотография…

О л ь г а. Если бы только странная…

А н д р е й. Что за люди?

О л ь г а. Наши люди, могилянские. Вот этот улыбающийся, в очках — Степка… Степан Герасимович, поп бывший.

А н д р е й. А старуха?

О л ь г а. Его мать. Слепая…

А н д р е й. А женщина с ребенком?

О л ь г а. Твоя мама, Андрей.

А н д р е й. Мама?!

О л ь г а. А на руках у нее ты… Из немецких архивов снимок.

Сцена затемняется. Высвечивается только  ж е н щ и н а  с  р е б е н к о м. Она напоминает мадонну с младенцем. Освещается и начинает оживать вся ранее застывшая толпа. Воет вьюга. В всплесках света в панике мечутся люди. Все заполняет плач детей, стенания женщин, свирепый лай овчарок и не менее свирепые, по-немецки резкие и отрывистые команды. Кольцо  ф а ш и с т о в  все сжимается и сжимается. В числе окруженных — много людей, похожих на тех могилянцев, что присутствовали на собрании. Но есть среди них и еще нам незнакомые, в том числе муж Стефании — Леонтий. Раздается автоматная очередь и команда «ахтунг». Люди замирают в ожидании, слышен только лай овчарок. Появляется  о ф и ц е р.

О ф и ц е р (зычно, отрывисто). Leute abteilen![52]