С т е ф а н и я (долго смотрит на курящих). Когда у криницы всех перебили, очнулась я, а мужчин и девчаток уже угоняють. И мой Леонтий там. Что же мне теперь одной на белом свете делать, голошу. А он кричит: схорони их, Стефания… И табаки посей, если до весны не вернусь… С той поры весен двадцать сеяла… Рассады, бывало, высажу, время придет — цветы оборву, пасынки обломаю, как он, бывало. Осенью срежу — под крышей, на чердаке, высушу. Зимними вечерами на его машинке скрошу, в мешок ссыплю. Новая весна придеть — я тот мешок незаметно в яму от старого колодца высыплю. Можеть, и отдала бы кому, только не оставила нам война курцов… А с новой весной опять рассады посажу… И грядки делаю — наплачуся, и цветочки срываю — наплачуся. Андрейка, бывало, спрашиваеть: чего у тебя, бабуля, слезки? Известно, говорю, табака… горькая. А Максим смеется: что ты, говорит, который год табаку сеешь, а примака не берешь?.. А мне в ушах слова те: не забудь, Стефания, табаки посеять… А в хате тихо, а в хате пусто… И кажется, если бы хоть кто-нибудь закурил… Если бы только дымом запахло… (Слезы не дают говорить.)
М а к с и м. Ну, не одна ты у нас табак сеяла. Из каждой хаты война курца взяла, а то и всех сразу.
С т е ф а н и я. То война взяла, а я своего сама под погибель подвела. Своими руками из-за дурной головы загубила.
М а к с и м. Как — сама? Что это ты говоришь, старая?!
С т е ф а н и я. То и говорю, что ты чуешь.
Подходит С т е п а н.
М а к с и м. Немцы взяли, немцы и загубили. При чем тут ты?
С т е ф а н и я. Немцы взяли, а плащ и сапоги я ему сама принесла… Зима же была. Принеси, кричит, что-нибудь теплое. Принесла…
М а к с и м. Ну?!
С т е п а н. «Ну»… Командирский то плащ был. И сапоги командирские. Брата ее, Данилы, обмундирование старое. А на плаще том дырочки и ржавчина от командирских кубиков, а на рукаве уголочки комиссарские. За комиссара они Леонтия посчитали, вместе с комиссарами и замучили.
М а к с и м. И ты про это знал?
С т е п а н. Кабы не знал, то не говорил бы.
М а к с и м. И ей рассказал?
С т е п а н. Рассказал. Еще в шестьдесят четвертом. А то бы по сей день табак сеяла…
М а к с и м. Дуралей!
С т е п а н. Может, и дуралей…
М а к с и м. Не «может», а точно дуралей! Ей что́, из-за сына муки мало, так ты еще и про плащ, еж тебе…
С т е п а н. Негоже у святыни сквернословить! Помолчим, поскорбим…
М а к с и м (разливает по стаканам водку; Синицыну). У нас уже как-то само собой в привычку вошло: восьмого мая поутру криницу чистим, к полудню на кладбище идем, могилки правим, памятники красим, в скорби по чарке берем… и молчим, а назавтра — девятого — известно, День Победы празднуем как полагается и берем чарку радостную. А как же… не поскорбевши и радость не в радость. (Поднимает стакан.) Говори, Стефания, ты у нас старшая…
С т е ф а н и я (подняв рюмку, сидя). Что ж тут нового скажешь? Испокон говорили: земля им пухом, сынкам нашим, и мужьям, и родичам, и односельцам…
С т е п а н. И вечная память.
Отпивают.
М а к с и м. Тебе даю слово, Анюта.
Анюта берет рюмку, но слезы не дают ей сказать.
Садись, Анюта, опосля скажешь. (Синицыну.) Она у нас завсегда скорбить за тех, что в лагерях сгинули и за всех клейменных. Потому как сама клейменная в тех же Бухенвальдах. Покажи клеймо, Анюта. Тут ничего стыдного. Не каждый видел, а брата вашего не так уж много осталось. Покажи…
Синицын берет руку Анюты, наклоняется и целует ее.
Тоже не грех…
Анюта в страшном смущении отнимает руку. Стефания ласково успокаивает ее.
(Ольге.) Твое слово, племя молодое да раннее. Говори, пока не поздно! А то уедеть гость — жалеть будешь…
О л ь г а. Скорбим, потому что любим, скорбим, потому что надеемся, скорбим, потому что нередко терпим поражения. Скорблю и радуюсь, что сегодня к нашей могилянской скорби и памяти вольно или невольно приобщились вы, Иван Васильевич, для кого Могилицы были столь же далеки, сколь и неведомы.
С и н и ц ы н. Вы так думаете?
О л ь г а. А что же нам еще остается думать, если думать вслух и честно. За светлую память тех, кого уж нет с нами и кому было дорого и любо то, что мы защищаем. (Пригубливает рюмку.)
М а к с и м (Синицыну). Теперь твой черед, добрый человек, а то все ходишь, смотришь и молчишь…
С и н и ц ы н (встает). Спасибо, Максим Максимович…
М а к с и м. Да ты сиди. Кто мы такие, чтоб перед нами стоя говорить?
