— Да не придавайте вы этому значения! Во всяком обществе разговор сначала вертится вокруг служебных дел, политики, потом переходит на знакомых, а когда люди основательно выпьют, то болтают о женщинах и сплетничают. Мне наплевать на ваших гостей, я только вас хотел видеть, и кто бы вокруг вас ни увивался, я уверен: вы значите для меня гораздо больше, чем для них, потому что я люблю вас.
— Я раздразнила вас сегодня утром. Мне не следовало целовать вас.
— Я поцеловал вас первый. Вы только разрешили…
— Неправда. Я ответила поцелуем.
— И сказали, что хотели бы любить меня. Тогда я понял, что ваш брак неудачный… Разойдитесь с мужем и выходите за меня замуж… Это звучит, наверно, немного комично; я ни с того ни с сего вылез со своим предложением, но, в сущности, все равно, объяснюсь я с вами сейчас или через три недели.
Я засмеялась.
— Милый мальчик, не думайте, что я смеюсь над вашей поспешностью. Мужчины обычно тут же выкладывают то, что у них на уме, я привыкла к этому. И вы поступили так еще утром. Возможно, во мне есть что-то, что придает людям уверенности, да?.. — Перестав танцевать, я предложила: — Пойдемте, я хочу показать вам скульптуру, работу моего мужа.
— Зачем?
— Потом, возможно, вы поймете зачем.
Взяв Пишту за руку, я повела его в мастерскую. Догадавшись, куда мы идем, Бенце с некоторым удивлением взглянул на меня, недоумевая, почему в таком случае я не приглашаю его с собой. «Что все это значит?» — было написано на его физиономии.
Некоторое время Пишта разглядывал статую, а потом я безразличным тоном сказала:
— Это я. Не стану утверждать, что тут большое сходство со мной, но все же это я. Все посетители мастерской, обладающие верным глазом и художественным вкусом, могут составить представление, какова я в натуральном виде. От этой скульптуры я отличаюсь лишь тем, что способна двигаться, но я, как и она, часть экспозиции моего супруга. И вас я пригласила сюда, чтобы объяснить это.
— Насколько я понимаю, — начал Пишта медленно, сильно побледнев, — ничего выдающегося в художественном отношении это произведение собой не представляет… Просто статуя обнаженной женщины, бесспорно, с вашей головой. Мне скульптура не нравится, но даже если бы она и понравилась, это нисколько не изменило бы ситуацию…
Он замолчал, потому что вошел Бенце. Тот все-таки не мог удержаться, чтобы не присутствовать при показе своего творения свежему человеку.
— Ну, ты заставляешь скучать нашего нового знакомого? — пробормотал он, роясь в своих эскизах и с нетерпением застенчивого ребенка ожидая похвал.
— Мне не скучно, — сказал Пишта, — но я не разбираюсь в искусстве…
— А кто разбирается? — снисходительно махнул рукой Бенце. — Думаете, во всей стране наберется хотя бы двадцать настоящих ценителей?
— Может быть, и не наберется, но тысячи людей усвоили шаблонный язык художественной критики, а я…
— Да, да, — обрадовался Бенце. — Вы и не представляете, как умно и правильно вы заметили, в самую точку попали. На шаблонном языке критики ничего невозможно рассказать о произведении искусства…
Он с волнением ждал, чтобы Пишта высказался, не на шаблонном языке, а так, как это обычно делали посетители. «Я, правда, ничего не понимаю в искусстве, возможно, я человек некомпетентный, но… это грандиозно, великолепно» — и так далее. Но Пишта молчал, осматривая мастерскую, да и то лишь из вежливости, без всякого интереса.
— Ну что ж, смотрите, — чуть погодя грустно протянул Бенце, убедившись, что не услышит отзывов.
Так он, не солоно хлебавши, и ушел из мастерской.
— Значит, вы собственность этого бородача, — проговорил Пишта с вымученной улыбкой.
— Как кобыла. Так вы считаете…
— Гм… Сказали бы лучше — лошадь…
— Нет, нет, слово удачное… Ну вот я и скисла. Пойдемте потанцуем, а завтра настроение у меня подымется и мы с вами увидимся. Где вы будете? В Пилише или еще где-нибудь?
— Вы правда туда приедете?
— Думаю, да. Давайте посмотрим, сварила ли Аннушка пунш. При виде вас она страшно смутилась.
— Еще бы, любая девушка, став прислугой, смутилась бы при встрече с кем-нибудь из старых знакомых.
— Ну, насколько я знаю Аннушку, ее этим трудно смутить. Это домашний деспот и фея в одном лице.
Пишта насмешливо улыбнулся.
— Возможно. Но знаете, несколько лет тому назад она, тогда еще девчонка, не это считала своей целью в жизни. Вы, конечно, возразите: Аннушка, мол, у вас зарабатывает больше, чем на производстве, и живется ей вольготней. Спорить против этого трудно, как и трудно противопоставить что-либо вашей квартире, машине, образу жизни, — но я все-таки попробую.
— Очень мило. Только, пожалуйста, не надо, лучше просто поговорим. Я взгляну, как там пунш, а вы пока посидите.
