Аннушка уже сварила пунш и даже собралась подавать его; она успела переодеться, что очень удивило меня. Обычно, если ей случалось самой вставать среди ночи или мы ее будили, она предпочитала показываться гостям в белом купальном халате, зная, что в таком виде она весьма привлекательна — из-под халата, накинутого на голое тело, виднелись ее ноги выше колен. Теперь она была в платье и без чалмы. Я с изумлением смотрела на нее: неужели она переоделась ради Пишты?
Я недолго терялась в догадках; схватив меня за руку, она умоляюще зашептала:
— Ах, дорогая Эва, очень прошу вас, ничего не говорите обо мне Сабо.
Я удивилась и разозлилась: с чего она так волнуется?
— Ах, знаете, ведь… на заводе он был ужас какой важный парень… Когда я пришла к нему и сказала, что еду домой, он сердито поморщился. Он презирал девушек, которые уезжали обратно в деревню… А если теперь он узнает вдобавок, что здесь с вашего разрешения ночует Дежё — ей-богу, Эва, больше это не повторится, Дежё всегда уходит чуть свет, никто даже не видит его, — то что же Сабо подумает обо мне, да еще и о вас, ведь он очень строго смотрит на такие дела. Вы не выдадите меня, милая, дорогая Эва? Правда ведь?
— Да вы же знаете, что я никогда не сплетничаю.
— Знаю, знаю, но это не сплетня, а веселая шутка, над которой можно посмеяться…
— Хорошо, Аннушка. — Мне надоели ее мольбы. — Ведь мой муж понятия не имеет, что я разрешила Дежё здесь ночевать, поэтому я все равно не открыла бы вашего секрета. А теперь надо подать пунш.
Мы подали пунш. Гости, которые и раньше были под хмельком, совсем опьянели. Я не сразу заметила, что среди них нет уже Пишты.
Некоторое время я сидела кислая и злая, но потом из опасения, что гости поймут мое душевное состояние, начала усиленно пить и вскоре догнала их. Мы танцевали, и через час я уже овладела всеобщим вниманием. Я упивалась своим успехом, и мне было море по колено. Да, сегодня мне стукнуло тридцать, ну и что же? Это ровным счетом ничего не значит или значит лишь то, что до сих пор все шло как по маслу, я родилась в рубашке, мне все удавалось, и теперь стоит мне захотеть, и все сбудется. Какой-то пьяный молодой человек подсел ко мне в уголок; и, к полному моему удовольствию, стал объясняться мне в любви… Мне было весело: значит, я нравлюсь всем подряд. Потрепав юношу по волосам, я разрешила ему поцеловать мое колено — он почему-то упорно добивался этого — и сказала, что он может позвонить мне.
Уже начало светать, когда гости не спеша, группками, стали расходиться. Они тащили меня куда-то с собой, я чувствовала, что Бенце хочется пройтись, но никуда не пошла, и он тоже остался дома.
Я вся была ясная и чистая, как горный ручей, и чувствовала, что голова у меня тоже была ясной, хотя я здорово накачалась.
— Скульптура имела успех, — сказала я Бенце.
— И ты, — галантно ответил он. — Твой успех превзошел успех скульптуры. Сегодня на рассвете я взглянул на тебя и понял, что она не совсем мне удалась.
Он не спускал с меня выжидающего взгляда, жаждал услышать похвалу, но я молчала. К чему все это? После многолетней совместной жизни у меня с ним осталось так мало общего, лишь тонкая ниточка связывала нас теперь. Стоя у открытого окна, я потянулась и почувствовала прилив уверенности в себе. Вернее, чудовищную самоуверенность, вообразила, что способна творить чудеса. Вот уже несколько дней я хандрю и тоскую, спокойно думала я, в то время как от меня, исключительно от меня зависит, чтобы сбылись мои желания. Сейчас я лягу, отосплюсь, встану бодрая, и начнется в моей жизни что-то новое, пока еще неведомое.
Лежа в кровати, я слышала сквозь сон, как Бенце бормотал, что он внесет в скульптуру какие-то поправки, но мне лень было отвечать ему.
Разбудило меня яркое солнце. Бенце стоял в дверях мастерской, будто и не ложился вовсе, проработал всю ночь. Вежливым, извиняющимся тоном он попросил меня взглянуть на исправления.
— Знаешь, я заметил, ноги… лодыжки… были грубовато слеплены…
Я посмотрела на статую, со вчерашнего дня в ней ровно ничего не изменилось, хотя следы свежей глины говорили о том, что Бенце работал над скульптурой. Не подарить ли мне ему счастливый денек? Я подмигнула мужу и расцеловала его.
— Ну вот и отлично! Честно говоря, я молчала, чтобы не портить тебе настроения, хотя кое-что в скульптуре задевало мое самолюбие.
— Конечно… я так и думал… — пробормотал он, сияя от счастья.
Он устремил на меня испытующий взгляд, чтоб убедиться в искренности моих слов, но уловил лишь одно: что я благодушно настроена. И быстро успокоился. Принялся ласкать, теребить меня, и я поняла, что он спокоен и весел.
Я словно кобыла для него — вспомнила я свое вчерашнее сравнение, но лишь засмеялась и, вырвавшись из рук Бенце, пошла принимать ванну. Потом выпила очень крепкого кофе и, не попрощавшись с мужем, села в машину. Поеду в Пилиш! Мне нравится этот парень, и надо проверить, насколько он мне нравится. Посмотрим.
