Мы шли пешком по скрипящему снегу в бледном свете звезд, и в эту прекрасную зимнюю ночь я чувствовал, что маленький Мольнар очень близок мне, но знал, что близок он мне так же, как мой отец: по сути говоря, мне нет до него никакого дела. Мне хорошо, когда я с ним, я наслаждаюсь здоровой трезвостью, веющей от него, его жизнерадостностью, которая не иссякла с возрастом и, наверное, никогда не иссякнет — ни в шестьдесят, ни в семьдесят, ни в восемьдесят лет. Но все это не более чем приятные эпизоды моей жизни; если же мне пришлось бы жить в постоянном общении с людьми подобного рода, это быстро бы мне надоело, утомило, и я бы превратился в мрачного, обленившегося человека. Я даже изложил Мольнару свои мысли о том, что из всех предоставленных человеку радостей каждый волен что-то предпочесть. Я, к примеру, никогда не обладал властью, и поэтому мне не знакомо чувство радости от обладания властью, но я несомненно познал бы эту радость, будь я не врач, а, скажем, офицер либо политик. Человек вполне способен сконцентрировать на чем-либо свою энергию, и если бы меня хоть капельку это интересовало и я бы хотел, из меня наверняка вышел бы по меньшей мере средний актер или физик-атомщик.
— Но что же тогда вас интересует? — спросил наконец Мольнар.
— Я бы сформулировал так: приключение.
— Это как раз то, что и я говорю: искатель приключений.
— Хотя не уверен, что это интересует меня по-настоящему. Я думаю, у меня нет своего жанра.
— Значит, остается одно: женщины. Знаете, как это убого, Шебек?
Я посмеялся над ним. Меня ни капли не обижало, что он, по сути дела, постоянно оскорблял меня в свойственной ему манере все упрощать. Развлекало меня и то, что он не обижается, когда я смеюсь над его бранью, отскакивающей от меня, как горох от стенки.
— Разойдемся? Или подниметесь ко мне выпить рюмочку? — спросил я, когда мы подошли к дому отдыха.
— Спиртного я выпил достаточно, а вот если у вас есть кофеварка, чашечку кофе я бы выпил.
— После кофе вы не заснете.
— Не тревожьтесь за мой сон.
Мы поднялись на второй этаж, я поискал в кармане ключ, не нашел.
— Опять оставил комнату открытой, — пожаловался я ему.
— Не боитесь, что вас обкрадут?
— Нет. Видите ли, я верю в людей. Никого не боюсь. Или, по крайней мере, знаю, что вреда мне причинить не смогут.
Мольнар, улыбаясь, отмахнулся, как человек, которого не могло обмануть мое хвастовство. Ключ на самом деле торчал в двери, мы вошли.
В первый момент я удивился тому, что в комнате горела лампа, потом смутился.
На моей постели спала Кати.
Я отступил и потянул за собой дверь. Маленький человек махнул рукой.
— Ну, спокойной ночи, Шебек. Идите, идите!
И он ушел.
Я ужасно разозлился. Эта сцена была не в моем вкусе, она меня задела, наказала, у меня было такое впечатление, будто я весь перепачкался в грязи. Я вышел на балкон, постоял там немного, полюбовался долиной; было очень досадно, что по существу Мольнар оказался прав. Одно дело знать, что прав он, так сказать, теоретически, а другое, когда тебя застают вот так, in flagranti[4], не говоря уж о том, что до сих пор я никогда не разрешал, чтобы кто бы то ни было без моего спроса и ведома, повинуясь лишь своему желанию и капризу, считал бы меня своей собственностью. Что теперь сделать с Кати? Разбудить и вышвырнуть?
Э, да что там, в конце концов, Мольнар прав: это приключение. Кати? Или Эва, от которой мне приходится чуть ли не бегать… ни одна из них не значила для меня ничего, ровным счетом ничего.
Или Эржи? Дома, в моей квартире, ждущая меня со своим начавшимся бракоразводным процессом и будущим ребенком?
Или то, что дома мне теперь придется снова искать себе место участкового или больничного врача?
Я чувствовал себя очень скверно. Самое лучшее было бы сбежать. Теперь, сейчас же. Тихонько упаковать вещи и еще ночью пуститься в путь, исчезнуть, чтобы здешние даже не знали, куда я делся. Подыскать себе место врача другого дома отдыха в горах… хотя все здесь слишком близко… не знаю, не знаю куда, но только туда, где я никому не знаком, где меня не ждут и где никто ничего от меня не хочет. Что за проклятье меня преследует, отравляет горечью все, чего бы я ни вкусил? Кто я — безумец? Ведь другой бы радовался, если б дома его ожидал подобный сюрприз. Эта девушка хороша, красива, у нее стройная фигурка, талию можно охватить двумя ладонями, и ей не больше двадцати одного года. Я всегда имел дело только с красивыми женщинами, и вообще сторонний наблюдатель считал бы, что мне в жизни все удается: от войны отделался не служа в солдатах, в двадцать пять лет стал ассистентом профессора, у меня всегда водились деньги и уже много лет есть своя квартира… а в школьные годы — как бывали растроганы те, от кого я царским жестом принимал их завтрак… и… эх!..
Я вернулся в комнату, от стука балконной двери Кати проснулась. Я ее не прогнал.
