Талико принесла матери ветку липы и прилегла у нее в ногах.
Уйди отсюда, чертовка! Ты горяча, как печка, — простонала Элисабед.
Барнаба окинул довольным взглядом свою крепкую, цветущую дочку.
— Хороша девка! Вся в меня! — пробормотал он.
Ему захотелось приласкать девушку. Он подошел, погладил дочь по голове.
— Стар ты стал, совсем из ума выживаешь! — насмешливо сказала ему жена.
— С тобой разве доживешь до добра? — усмехнулся в ответ старик.
— Видел Дахундару?
— Видел.
— Ну и что?
— Тарасий все еще в деревне.
— Говорила я тебе, что Дахундара возьмет верх!
— Не знаю… Посмотрим… До вечера еще далеко… — покачал головой Барнаба.
Стемнело. В небе вспыхивали одна за другой звезды. Казалось, кто-то рассыпает светящиеся зерна. Огромная красная луна мелькала среди листвы кряжистых буков…
Барнаба проснулся с сердцебиением. Он прислушался к отчаянному стуку в своей груди. «Напомни, напомни мне, сердце, что я одной ногой стою в могиле! Испугай меня: авось я удержусь, не впутаюсь в дела, которые мне не по плечу!»
О, не так уж плохо живется Барнабе Саганелидзе! Не придется ему стоять у моста, протягивая руку за милостыней! Приданое его дочери не увезешь на двух арбах. По балкону его дома можно проскакать на лошади, амбары его полны таким отборным кукурузным зерном, что его и молоть не хочется — жалко.
«Так какой же бес в тебя вселился? Угомонись! Коли уж медведь подмял тебя, зови его батькой! Тот, кто играет с огнем, должен быть сам как огонь! А ты уже вконец выдохся, — не снашиваешь в год пары сапог, ты как тень, шагов твоих не слышно… Когда-то и ты назывался мужчиной… В те времена уж ты задал бы перцу такому выскочке, как Тарасий Хазарадзе! В ту пору и нога твоя твердо ступала по земле, потому что земля была твоей, она должна была чувствовать тяжесть хозяйской стопы.
Бывало, ночью, во хмелю, ты стрелял в небо, чтобы подбодрить свою звезду, показать ей, что ты еще жив и полон сил… А теперь всякий бродяга смеет нагло смотреть тебе в лицо!
Угомонись, Барнаба! Золе не разгореться больше огнем!»
Так думал он, когда у него начиналось сердцебиение. Мысли теснили одна другую, они были черны и безрадостны, как сама смерть. Больное сердце настойчиво твердило ему, что он бессилен, что напрасно думает повернуть вспять течение жизни. Но на следующее утро, взглянув в сторону долины, Барнаба снова чувствовал прилив сил, снова мечтал о мести.
Собака зарычала и тотчас же умолкла. По двору бежал кто-то хорошо ей знакомый. Барнаба сразу догадался, в чем дело. Еще издали он крикнул гостю:
— Уехал?
— Уехал, — послышался ответ.
В беседку вошел испуганный, запыхавшийся Дахундара. В течение целого дня он был уверен, что его угроза свяжет руки Тарасию.
— Я знал, что он поедет. С ним только один разговор — горячая пуля, — сказал Барнаба.
— Что мне теперь делать?
— Нужно скорей предупредить Двалишвили. Ты знаешь, где его найти?
— Знаю. У старой мельницы.
Он помолчал и добавил несмело:
— Затянул ты меня в омут, Барнаба! Боюсь, не сумею выкарабкаться.
— Не бойся, парень! Стадо повернет назад, и хромая овца окажется впереди.
Деревня крепко спала. Это был тот час, когда, как говорится, засыпает даже вода в реке. Лишь изредка с тихим шелестом расправлялся свернувшийся от зноя листок, выпрямлялся поникший стебелек травы.
Вдали раздались один за другим два ружейных выстрела. Барнаба вскочил как ужаленный.
— Кончено! — прошептал он и вбежал в остекленную галерею, словно боясь, что, если он останется во дворе, удары его сердца разбудят всю округу. Некоторое время он ходил взад и вперед по галерее, потом растолкал спящую жену и сказал ей с мольбой в голосе:
— Проснись, Элисабед, проснись. Поговори со мной!
Лошадь и ружье были потеряны. Тарасий сбился с дороги. Он проклинал себя за то, что вчера, убегая из крепости, спрыгнул с самой высокой стены. Под ним убили лошадь, но он все же сумел уйти от нападавших и скрылся в развалинах старой крепости. Некоторое время он отстреливался. Потом, когда у него кончились патроны, он решил бежать дальше. В темноте он перепутал направление, наткнулся на эту проклятую стену. Знать бы ему, что она так высока, постарался бы хоть спрыгнуть половчей!
У подножия стены оказались острые камни. Он тяжело свалился на них, выпустил из рук ружье, ушиб колено. Ружье упало тут же, рядом, он не успел пошарить рукой около себя, так как услышал совсем близко шаги бегущего человека и прерывистое дыхание. Рисковать жизнью ради ружья было бы не храбростью, а глупостью. Он оставил поиски и, пригнувшись к земле, побежал в лес. Сзади послышались крики и выстрелы. За ним гнались…
Тарасий ожесточенно продирался через сплошной колючий кустарник. Лунный свет едва проникал в чащу сквозь густую листву буков. Руки и ноги его были исцарапаны в кровь.
Мало кто осмелился бы бежать Лехемурским лесом, да еще ночью! И все же Тарасий бежал. Не смерть страшила его. Нет, ему не хотелось попасть живым в руки к Двалишвили. Сколько унижений и издевательств пришлось бы ему перенести, прежде чем заклятый враг прекратил бы его страдания пулей!
