— В Имерети песней никого не удивишь. Здесь все от мала до велика — соловьи. Но я считался лучшим запевалой во всем Багдади. Даже знаменитый кутаисский певец Даниэл не мог со мной сравниться.
Он обмахнулся веткой, быстрым движением поправил вихор на лбу.
— Однажды я был в гостях в Гоча-Джихаиши, выпили как следует, и вдруг мне до чертиков захотелось спеть под гитару. С нами за столом сидела одна прехорошенькая девушка — дочка маглакского Нижарадзе. Бог и природа ничего для нее не пожалели — так она была хороша собой. Весь вечер она не сводила с меня глаз. Наконец не вытерпела и пересела поближе ко мне. И только она пересела, как тамада — неладный был какой-то парень — схватил стакан и раздавил его в руке, как яичную скорлупу. Я сделал вид, что ничего не заметил.
Спел я разок, а там уже мне не давали роздыху. Хозяйка уже и не знала, как меня просить. Только один тамада сидел молча и дулся, как рассерженный бычок.
А девушка моя совсем будто язык проглотила — наклонила голову и перебирает свои толстые черные косы. Изредка вскинет на меня глаза, и тут я чувствую, что ей очень хочется, чтобы я пел, только боится слово сказать.
По правде говоря, у меня не было привычки кривляться и заставлять упрашивать себя. Но тут мне почему-то захотелось позлить этого парня. Бес в меня вселился, видно… Я встал и объявил: «Пусть меня попросит дочка Нижарадзе, иначе не буду петь».
Рассказчик остановился, чтобы перевести дух, и склонил голову набок, словно прислушиваясь к воспоминаниям.
— Все зашептались, зашушукались, точно ведро воды выплеснули в пылающий камин. Гости устремили взгляды на девушку. А она еще ниже опустила голову, прошептала: «Прошу вас!» — и вся залилась румянцем.
Жара усилилась. В кустарнике шныряли проворные воробьи; они падали сверху, словно брошенные кем-то камешки. Сонно журчала река, тихо покачивались над водой ветки ив.
— Я взял гитару. Никогда не пел я лучше, чем в этот раз. Должно быть, чуяло мое сердце, что это последняя моя песня.
В глазах у незнакомца вспыхнул беспокойный огонек.
— Этот ублюдок швырнул в меня тарелкой, да с такой силой, что повредил мне горло. С тех пор я потерял голос. Но и я…
Он махнул рукой и замолчал.
— Убил?
— Больше он не будет швыряться тарелками…
— Во хмелю с человеком все может случиться, — хмуро проговорил Тарасий.
Нельзя было понять, кого он осуждал — задиру певца или вспыльчивого тамаду. Рассказ не пришелся ему по вкусу. Не понравился ему и смех незнакомца, и то, как он махнул рукой. Так смеются и машут рукой только головорезы, отчаянные люди.
Тарасий смыл с себя присохший песок и стал собираться.
— Куда торопишься? Оставайся, позавтракаем вместе, поедим куропаток. А я побуду еще с минуту в воде и выйду, — сказал ему охотник.
Тарасий не стал отказываться. От купания у него еще больше разыгрался аппетит.
— Ладно! Так я покамест разведу огонь, — сказал он.
— Тем временем и товарищ мой подойдет.
Тарасий быстро оделся и углубился в лес, чтобы набрать хворосту.
Одежда охотника лежала недалеко, на траве. Тут же, на ветке дерева, висело и ружье. Тарасий был любителем оружия. Он подошел, присмотрелся. Мороз пробрал его по коже.
Это был его карабин. Приклад, обмотанный медной проволокой, не оставлял в этом никакого сомнения. Это было то самое ружье, которое он потерял два дня тому назад около крепости Тамар.
Тарасий наклонился к одежде охотника и увидел маузер в деревянной кобуре. На чеканной рукоятке блестела золотая надпись.
«Двалишвили», — прочитал он, и в горле у него пересохло.
Над землей навис полуденный зной. Ветерок, струившийся над рекой, и влажное дыхание сырого бора не могли умерить жар раскаленного воздуха. Тем временем Двалишвили вылез из воды. Отломив ветку орешника, чтобы сделать из нее вертел, он направился к Тарасию.
Увидев в его руках маузер, он быстрым движением руки поправил вихор на лбу и остановился. Складки вокруг его рта дернулись, зашевелились, словно ожив. Лишь у разозленного зверя случалось Тарасию видеть такие дергающиеся складки.
— Ты чего там ищешь? Кто ты такой? — негромко спросил Двалишвили.
Хозяин этого ружья… — сказал Тарасий внезапно охрипшим голосом и повторил: — Хозяин этого ружья!
— Хазарадзе! — взревел Двалишвили.
Все тело его внезапно напряглось, словно он собирался сделать прыжок. Но что-то удержало его, и он не двинулся с места.
Холод прошел по его жилам, он побледнел и стоял, весь напрягшись, несколько мгновений. Потом он вдруг обессилел, напруженные мускулы его ослабли, странное равнодушие овладело им. Лишь по лбу его градом катился пот, и лицо все больше бледнело.
Так он покорно стоял на месте, время от времени поправляя вихор на лбу, который тоже стал вдруг покорным.
— Значит, промахнулся я прошлой ночью! Повезло тебе, большевик… Стреляй, чего же ты ждешь, так твою…
Он опять вздрогнул. Звук собственного голоса снова вызвал в нем жажду жизни.
— Все равно никуда я с тобой не пойду, — добавил он упрямо.
Потом вдруг повернулся к Тарасию спиной.
— Тогда стреляй в спину — трусы это любят.
