Приехавшие в этой машине люди были кутаисские рабочие — слесари, кузнецы и плотники. Они появились в Земоцихе ранним утром, выгрузили из машины кузнечные мехи, наковальни, пилы и рубанки, потом собрали со всех дворов поломанные плуги, арбы, сеялки — все, что нуждалось в починке, и устроили во дворе правления мастерскую.
Меки услышал зычный бодрый голос Аслана Маргвеладзе, доносившийся из глубины двора, где подковывали быков. Пожилой коренастый кузнец в кожаном фартуке выхватывал щипцами из горна раскаленные полукруги подков, несколькими ударами молотка расплющивал их на наковальне и бросал прямо на мерзлую землю. И тут за дело принимался Аслан. Он был мастером на все руки, Аслан Маргвеладзе. Любо было смотреть, как этот худощавый, далеко не богатырского сложения человек, вытерев ладони о штанины, подходил к быку, хватал за рога и, одним рывком повалив наземь, захлестывал веревкой ноги. Затем он сам срывал изношенные подковы и сам же расчищал копыта. Остальное завершал кузнец.
Позванивая новенькими подковами, несколько быков уже разгуливали по двору.
А арбы все подъезжали, привозили отовсюду бороны, молотильные доски, вилы, грабли, мотыги.
Пришла жена Джишкариани, с трудом таща на себе огромную прялку.
— Убери сейчас же отсюда эту махину! Только и дела у нас, что твои прялки чинить! Может быть, еще котлы принесешь для полуды? — набросился на жену Георгий.
— Давай, давай ее сюда, тетушка! Починим и твою прялку! — весело крикнул молодой белокурый плотник-кубанец, стоявший по колено в ворохе золотистых пахучих стружек.
С балкона сельсовета, наполовину скрытого темно-зелеными купами лавровишен, доносились женские голоса. Девушки мыли окна, скребли полы, втаскивали по лестнице собранные со всей деревни стулья… Видно было, что готовится большое собрание. И вдруг до Меки донесся звонкий, мальчишески задорный голос Дофины.
выводила она. Подружки похватили песню:
День становился все теплее и теплее, уже прямо над двором сияло полуденное солнце ранней весны.
Во двор Меки не вошел — ему горько и стыдно было посмотреть в глаза товарищей. Он подозвал маленького Зурико и попросил найти Тарасия: пусть выйдет к воротам. То, что произошло на Орхевском взгорье, залило кровью его душу. Один бог знает, чего Меки стоило отказаться от Талико Саганелидзе. Он прижался к плетню и закрыл глаза. И тотчас же увидел, как коршуном слетел с коня пьяный Хажомия. Меки вздрогнул и быстро оглянулся — Хажомии, конечно, не было, лишь, понурив голову, у арбы стояла его лошадь. И все же Меки почувствовал в коленях такую слабость, словно месяцами била и трепала его колхидская лихорадка. От Орхеви до этих ворот Меки прошел как в беспамятстве, ни о чем не жалея и почти ни на что не надеясь, и только здесь, услышав голоса друзей, ужаснулся от мысли, что всю эту ночь он шел не по знакомым с детства местам, а по самому краю бездонной пропасти. Он дал волю слезам, не то они бы задушили его, и, прикусив зубами рукав полушубка, беззвучно зарыдал. И только пролив эти слезы, он понял: самое худшее в его жизни осталось позади. Отныне он навсегда свободен от смутной тревоги, которая не оставляла его даже в самые светлые минуты жизни — и тогда, когда его принимали в комсомол, и тогда, когда он своим трактором провел первую борозду на сатурийском поле. Все его беды и мучения остались на том берегу — мост разрушен. Удивительно радостное чувство легкости и покоя вошло в его сердце.
Тарасия все еще не было. А во дворе все веселее и веселее работали люди. Меки жадно вслушивался в перестук молотков, и в шелест рубанков, и в ворчание двуручной пилы, и в нежные песни девушек. А что творилось под навесом! Мальчики чуть не передрались друг с другом за право раздувать мехи.
— Дяденька кузнец, сейчас моя очередь! Он уже два раза качал! — кричал плачущим голосом кто-то из них, и все они дружно мешали кузнецу.
Шипели, остывая в снегу, малиновые подковы, звенела наковальня, и неумолчно пела Дофина:
