— На дворе мороз. Выпей, согреешься. До смерти буду молиться за тебя, сынок! Ох, горе мне! Кто бы мог подумать? В одно мгновение свалилась с ног здоровенная девка. И что это за напасть такая эта слепая кишка! — говорила Элисабед, снимая с каменной сковороды кукурузную лепешку.
Меки налег на водку, выпил один за другим три стакана, сразу охмелел и расчувствовался. Тут уж ему нетрудно было успокоить свою совесть. Он и в самом деле поверил, что не любовь, а только сострадание привели его в дом Барнабы Саганелидзе. Он вышел во двор. Там уже ждала арба, запряженная двумя парами сильных быков.
«Это хорошо, — подумал Меки. — Ехать-то придется полем, по глубокому снегу!»
В темноте суетились женщины. Элисабед застилала арбу сложенным вдвое ковром.
— Не забыла теплую рубаху?
— Нет.
— А еду на дорогу?
— Все уложено.
Элисабед принесла из галереи сначала один хурджин, потом второй. Они, по-видимому, были очень тяжелы, и Меки бросился к ней, чтобы помочь. Элисабед попросила его не беспокоиться.
Барнаба и Кетино вывели на крыльцо закутанную в бурку Талико. На обледенелых ступеньках лестницы легко было поскользнуться.
— Постойте! — крикнул Меки.
Он вынес золу из кухни и посыпал ступеньки. Больная молчала. Лишь раз, когда ее укладывали на арбу, она издала негромкий стон. У Меки сжалось сердце. Он зачерпнул горстью снег и приложил его к пылающему лбу. Он осмотрел упряжь, поправил стебли кукурузной соломы, которой была обложена арба по бокам, окинул взглядом заснеженную дорогу и стегнул быков.
Громко скрипнула несмазанная ось.
— Больную обеспокоит! — проговорила Элисабед и тщательно обмазала ось мылом. — Барнаба догонит вас на лошади раньше, чем вы проедете долину. Правда, он нездоров, но сейчас разве его дома удержишь?
Едва арба выехала со двора, едва Меки остался наедине с девушкой, как радость охватила его… Талико доверилась ему, она лежала, слабая и беспомощная, на арбе, и он был единственным ее защитником и покровителем! Сердце юноши наполнилось глубокой нежностью. Он чувствовал, что сейчас готов на все ради Талико, и это смутно тревожило его. «Будь что будет!» — подумал он и хлестнул быков.
Ветер унялся. Слышно было, как потрескивает ледок на реке, замерзающей вдоль берегов. Проехать по мосту Меки не решился — побоялся встретить кого-нибудь. Он не хотел, чтоб его увидели с арбой Барнабы Саганелидзе. Свернув в сторону перед самым мостом, он погнал быков по тихому берегу реки, к дальнему, затерянному в зарослях броду. Подломился под колесами тонкий лед. Меки вошел в воду, ведя за собою быков.
Холод, поднимаясь от ног, разлился по всему его телу. Льдины резали и кололи ему колени. Заныла старая рана. Но он не сел на арбу и все время, пока переезжали брод, направлял ее, придерживая передок, чтобы меньше трясло на камнях речного дна.
В долине он ехал по рыхлому снегу, в котором быки вязли по самое брюхо. Однажды арба увязла в сугробе, и Меки порядком попотел, прежде чем ему удалось вытащить ее оттуда. Так с трудом продвигались они вперед, пока не достигли Лехемурского леса и не вышли на проезжую дорогу.
Смотри-ка, его позвали, а не кого-нибудь другого, думал Меки, радуясь, что судьба сделала его покровителем этой гордой и надменной девушки. Знает, значит, что он жизни своей для нее не пожалеет. Ему было очень приятно сознавать, что его выбрали из многих, но он все же не смог побороть той неясной тревоги, которая охватила его, едва он переступил порог дома Барнабы. Радость радостью, но откуда это смятение, неуверенность, а временами и гнетущее чувство страха? Как ему хотелось заговорить с Талико, услышать ее голос, одно ее слово — и конец всем тревогам, сомнениям и страхам. Но Меки не осмелился побеспокоить больную и молча шагал рядом с арбой.
Когда они вступили в лес, над вершиной Катисцверы занимался тусклый рассвет. Временами по ветвям высоких елей пробегал ветер, стряхивая снег. Облегченные ветви с шумом распрямлялись.
Вдруг из-за поворота выскочила грузовая машина и, поравнявшись с арбой, остановилась. В кузове машины сидело десять-двенадцать человек. Меки окинул пассажиров быстрым взглядом и успокоился: среди них не было ни одного знакомого. Из кабины высунулась голова шофера с черными как смоль, словно наклеенными усами. Шофер спросил у аробщика, как проехать в Земоцихе.
— Вон там, за рекой, свернешь налево и прямо приедешь, куда тебе нужно, — сказал ему Меки.
Снова пошел снег. Утомленный юноша едва поспевал за быками.
Когда арба миновала Орхеви, он услышал приглушенный снегом стук лошадиных копыт. За поворотом дороги мелькнул развевающийся конец башлыка.
— Хажомия! — вскричал Меки, когда всадник осадил лошадь около самой арбы.
— Здравствуй! — охрипшим от вина голосом бросил Хажомия.
— Здравствуй! — ответил, не поднимая головы, Меки.
— Вчера вечером я приехал из Тбилиси… Поздно мне сообщили, но я тотчас же пустился за вами вдогонку.
— Зачем прискакал? Тебя же не звали… Как-нибудь обойдемся без тебя, — сухо отрезал Меки.
