Скоро полдень, стало как будто теплее, но липкий туман увязался за нами с утра и никак теперь не отвяжется. В редких просветах, только успей повернуть голову, увидишь в расщелинах многолетний, затвердевший как камень снег и следы недавних обвалов на лесистых склонах. Туман скользит неслышно, закрывая просветы, и снова вокруг ничего не видно, кроме нашей узкой тропы, но вот и она исчезла в этой насквозь мокрой вате, и тогда мы сошли с лошадей. Я закурил и сказал Арсену:
— Арсен, друг мой, скажи, ну что я потерял здесь… Шутка ли, пять дней и ночей обдираю шкуру свою об эти камни.
— А ты, оказывается, смотреть не умеешь.
— Как не умею?!
— А вот так, — уклонился Арсен от прямого ответа.
— Раз начал, давай говори, — обиделся я.
— Помнишь человека у водопада? В белой бурке? Он тебя, кажется, удивил, ты его даже бездельником назвал. Помнишь?
Я вспомнил: меня и вправду удивил тот человек. Пока мы умывались, завтракали, седлали коней, он все стоял на одном месте и, задрав голову, смотрел в небо. Что он там высматривал? Может, орла увидел на скале или тура, а может, еще что-нибудь. Я достал из чехла бинокль, но сколько ни вертел головой, ровным счетом ничего не увидел, кроме голых скал и снежных вершин.
— Ну и что ж, конечно, бездельник, — сказал я. — Не понимаю, что он там нашел.
Арсен усмехнулся.
— Вот такие бездельники и умеют смотреть. И красоту находят там, где другие ничего не видят.
— Ему некуда спешить, тому человеку, — огрызнулся я. — Наше время не для созерцателей, дорогой Арсен.
Арсен вздохнул.
— Жалко мне тебя, парень.
Я тоже вздохнул. Жалей не жалей, а я ничего не могу с собой поделать. Эта дикая, не тронутая рукой человека природа, эти гигантские камни, рассыпанные как попало, все эти неприступные скалистые вершины и темные пропасти на каждом шагу не доставляли мне сейчас никакой радости. Я не мог ими любоваться потому, что все вокруг было беспорядочно, мрачно, безжалостно и вносило в мою душу какую-то ненужную тревогу и сумятицу. Честно говоря, километр хорошо укатанной гудронированной дороги с шуршащими на ней автомобильными шинами доставил бы мне теперь больше удовольствия.
…Я понял, что Арсен не хочет продолжать разговор. Прислонившись спиной к мокрому камню, он, казалось, дремал, но я знал, что Арсен сейчас напряженно прислушивается к тому, что делается наверху, в тумане. Там, наверное, уже начался дождь. Вода может подмыть и сдвинуть с места какой-нибудь маленький камень, он покатится по склону… и сколько раз уже видел Арсен, как страшный камнепад начинался вот с такого, величиной с куриное яйцо, камушка. А тропа узкая, податься тут некуда, и нередко бывало, что целую отару овец сбрасывало в пропасть.
Долго задерживаться здесь на одном месте не следует, но что поделаешь — мы в плену у тумана. Он пахнет почками клена, весна поздняя, они только начали распускаться. Тут на покатых склонах растет кавказский клен. Это настоящий великан. Верхушки деревьев так высоко поднялись в небо, что, если смотреть снизу, кажется, будто они выше гор. Опушки лесов густо заросли рододендроном.
Туман осел в ущелье, из-за облаков показалось солнце, и снова обнажились зубчатые угрюмые скалы.
На склонах стоят высокие башни. Они очень древние, но будут стоять еще долго, потому что строили их великие умельцы.
Эти башни сухой кладки, никаких следов известнякового раствора или глины тут не обнаружишь, огромные плиты пригнаны друг к другу с таким удивительным расчетом, что время ничего не может с ними поделать. Стены башен густо поросли мхом, они обвиты темно-зеленым плющом, из бойниц свешиваются ветки дикого кизила.
Мы сели на отдохнувших коней и быстро поехали к перевалу. Тропа расширилась. Проехав немного, мы услышали один за другим несколько взрывов. Из-за горы к небу взметнулась черная туча дыма и пыли. Не говоря ни слова, Арсен пришпорил коня, и скоро мы оказались на большом каменистом плато.
Взрыв следует за взрывом. Укрывшись в узкой щели, мы с нетерпением ждем, когда рассеется завеса пыли и дыма. Безветренный день, ни один листочек даже не шелохнется на деревьях. Снова громыхнуло, взметнувшееся облако недвижно застряло между небом и землей, и мне слышно лишь, как срываются в невидимую пропасть растревоженные камни и обломки скалы.
Когда воздух постепенно очистился, я не поверил собственным глазам: откуда только взялось в этих недоступных горах (до бога отсюда рукой подать, 2600 метров над уровнем моря) столько дорожных машин и установок! А вот высыпали и рабочие, до того хоронившиеся в расселинах.
— Не удивляйся, Котэ, все это спущено с вертолетов. И машины, и люди! — говорит Арсен и бесстрашно ведет меня по грозно нависающему выступу. Еще немного, и дорога чуточку расширилась, можно оглохнуть от сотрясения и скрежета самоходного бура. Бульдозеры подталкивали к краю пропасти огромные куски породы.
