— Шагов по ночам не слышу. Но стоит мне увидеть Талико — тогда хоть запрягай меня в ярмо — буду работать, как вол. — Он трогательно улыбнулся какой-то своей мысли, но вдруг, нахмурившись, спросил: — А это обязательно — просыпаться по ночам?
— У меня, брат, бессонница была от сильной любви. А это никуда не годится, плохо — такая любовь скоро остывает, — успокоил его Дахундара.
С той ночи Дахундара дал полную отставку Чарльзу Дарвину, не философствовал больше по поводу происхождения человека и тайн материи — он начал посвящать своего друга во все тонкости амурного искусства, обучать нелегкой науке любви. Меки ожил, теперь все чаще и чаще появлялась на его лице еще не очень смелая, мечтательная улыбка. Он перестал обращать внимание на насмешки. Было время, когда один вид волосатого кулачища Эремо приводил его в трепет. Теперь и побои ему были нипочем. Он относился к ним как к неизбежной неприятности, которую — хочешь не хочешь — а надо перетерпеть. Он больше никогда не плакал и перестал ходить по селу с хмурым видом, которым прежде хоть иногда выражал свой глухой протест против несправедливости и жестокого обращения.
«Я люблю Талико — это самое главное. А там я уж все выдержу. Все остальное — пустяки», — говорил себе Меки, как будто эта любовь вознаграждала его за все страдания.
— Подумай о будущем, парень! — рассердился однажды Дахундара, не одобрявший его увлечения. — Или ты хочешь до самой смерти служить у чужих людей? Пошевелись, погляди вокруг! Не замочив ног, брода не перейдешь. Что ты заладил — Талико да Талико! Ну, любишь ее, ладно, слыхали, ну и что из этого?
— Я… женюсь на ней! — еле выдавил из себя Меки и отвел глаза, избегая взгляда Дахундары.
Тут уж Дахундара не пожалел своего друга и расхохотался во всю глотку.
— На ком ты женишься? На ком? — покатывался со смеху могильщик. — Да за тебя не то что Талико — сопливую девчонку Агаты не отдадут! На что ты рассчитываешь, на кого надеешься? Ни кола ни двора у тебя нет, нужник — и тот негде поставить. Хоть бы какой-нибудь ободранный петух пел у тебя на плетне! А ты вздумал обзавестись семьей! Забыл, что ты батрак, чужим людям в руки смотришь? Нет, брат, сначала заведи себе крышу над головой, а уж потом думай о женитьбе! Пусть ты будешь жить в бедности, пусть даже будешь иной раз мечтать о куске холодной лепешки и луковице, но когда поднимется над твоей крышей дым очага, люди увидят и скажут: «Обосновался!» Соседям ты будешь сосед, родственникам — родня, и всякий станет с тобой считаться. Вот когда ты человеком станешь! А так, брат, какой дурак примет тебя в зятья? Перед тобой все двери закрыты.
С тяжелым сердцем, словно побитый, ушел Меки от приятеля. Он и сам видел теперь безнадежность своего положения. Но существовал ли когда-нибудь на свете юноша, который умел бы взвешивать каждый свой шаг и ни разу в жизни не строил воздушных замков?.. Меки как раз был в том возрасте, когда сердце отказывается подчиняться разуму. А вот стоило Дахундаре дунуть — и воздушные замки рухнули, рассыпались в прах.
«Когда поднимется над твоей крышей дым очага, люди увидят и скажут: «Обосновался!» — повторял Меки слова Дахундары, поглядывая во дворы, мимо которых бежала дорога. Вот перед черной от дыма хижиной маленький мальчик толчет в деревянной ступке приправу к фасоли.
— Сегодня я отнесу папе в поле обед, — пристает он к матери, которая печет кукурузные лепешки, а сам потихоньку отправляет толченые орехи в рот.
— Все съел, противный мальчишка! — сердится мать, замахиваясь на него сковородкой. Эта мирная простая картина тронула Меки до слез. Перед глазами его встал отец этого мальчугана, который сейчас работает в поле и ждет из дому обед.
И вдруг Меки вообразил себя на месте этого человека. Вот он опирается на мотыгу, чтобы перевести дух, обводит взглядом долину. Вдали показалась Талико. В руке у нее корзинка (интересно, что она сегодня приготовила? Сварила зеленое лобио или расщедрилась на цыпленка?). Впереди бежит маленький мальчуган в одной рубашонке и тащит кувшин, заткнутый кукурузной кочерыжкой. «Тише, сынок, не споткнись, а то разольешь! Не сумела я достать вина для твоего отца, так принесем ему хотя бы холодной водички!» — говорит Талико.
«Для твоего отца…» Боже мой, сколько счастья, сколько спокойной и гордой радости в этих словах!
«Хоть бы какой-нибудь ободранный петух пел у тебя на плетне!» — вспомнил Меки. Сердце в нем оборвалось, он обессиленно и безнадежно прислонился к чьей-то изгороди.
— Ты что глаза выпучил, парень? Околдовали тебя, что ли?
Меки повернул голову и увидел Кирилла Микадзе.
— Куда идешь? В село?
— В село, — кивнул Меки.
На дороге была слякоть, в мутных лужах плавали соломенная труха и клочки сена, и Микадзе, как воробей, перепрыгивал с кочки на кочку, с камушка на камушек. А Меки шагал не глядя, как попало — прямо по жидкой грязи.
— Землю теперь всем дают? — спросил он.
— Всем. Было бы чем обработать. Долю мне хоть сегодня отмерят в Сатуриа. А почему ты спросил?
— Так просто, — сказал Меки.
