— Что ж поделать, брат! Понимаю… В твоем возрасте кровь бродит, как молодое вино. Раз в жизни женщина даже меня ввела в искушение, — попытался он успокоить Меки и вылез из вырытой наполовину могилы, чтобы передохнуть.
Ночь была безмолвна — ни крика ночных птиц, ни таинственных шелестов и шорохов. Даже река притихла, словно заснула или каким-то чудом сразу высохла. Но далеко за вершиной Катисцверы уже появилось чуть заметное бледное сияние. Под внезапно налетевшим ветерком встрепенулись сонные верхушки деревьев, зашелестела трава, ожил заросший церковный двор.
— Эге, светает! — встал с земли Дахундара. — Пошли, а то тебя прохватит сыростью.
Меки поднял голову, вытер глаза.
— Даху, ты помнишь моего отца?
— Так, как будто вчера его видел.
— А я не помню. Все силюсь вспомнить, какой он был, но вижу только его шею. Крепкая такая, темная от загара. Он сажал меня к себе на спину и бегал по двору. А вот лица совсем не помню. Как будто у меня и не было отца…
— Дурачок! А как же тогда мать тебя родила? Ведь не богородица она. Бедный Захарий! Каждый раз, когда он шел в поле, ты бежал за ним и все орал, чтобы он взял тебя с собой. А Захарий оборачивался и целовал тебя.
— С тех пор, как отец умер, меня уже никто не целовал…
У Дахундары запершило в глотке.
— Поцелуи — не наше дело! Пусть целуются старухи, а нам это не помогает.
Но, тронутый горькой тоской Меки, Дахундара все-таки обнял приятеля за плечо и поцеловал в лоб.
— Помогло? Нет, не помогло, — смущенно пробормотал он и в сердцах вонзил в землю заступ.
Эта ночь еще больше сблизила их. На следующий вечер Меки без утайки рассказал другу обо всем, что произошло тогда на гулянье.
Дахундара улыбнулся:
— Ну и пусть Хажомия лижется с дочкой Барнабы! Тебе-то что за дело? Кто тебя назначил в защитники? Чего ты к ее юбке пришпилился?
— Кому же дело, если не мне? — широко раскрыв глаза, воскликнул Меки, и эти слова помогли Дахундаре понять все.
— Эге, я вижу, ты в самом деле не шутишь. Так она, выходит, крепко тебя приворожила. Чего покраснел?
Меки опустил голову — ему стало и хорошо и стыдно. Как он обрадовался! Единственный его друг догадался о том, что переполняло его сердце.
Оба замолчали.
«А тут, оказывается, дело серьезное! — добродушно усмехнулся про себя Дахундара. — Теперь понятно, почему он так просил меня научить его танцевать».
Ему вспомнилась одна недавняя летняя ночь. Он выкорчевывал тогда буйно разросшийся по кладбищу бурьян и кустарник — и вдруг откуда ни возьмись рядом появился Меки. Парень, по всему видать, был в хорошем настроении — он все время чему-то улыбался, а вот чему — Дахундара пока не разгадал.
— Что случилось, приятель? — отбросив в сторону охапку бурьяна, выпрямился Дахундара.
— Ничего не случилось, Даху. Просто соскучился по тебе — вот и пришел поговорить.
— Нашел время для разговоров! Ночью, брат, спать надо.
— Что поделать, если не спится! Вот я и подумал: пойду к тебе, пособлю…
Дахундара не любил работать днем. С самого раннего утра у него была только одна забота — промочить глотку, и он вертелся возле духана Эремо. А когда, случалось, в половодье поднималась в реке вода, то бежал прямо к парому — подработать, помогая аробщикам и кучерам дилижансов. Тут уж у него находились и силы, и сноровка. Он так ловко и прочно подгонял под колеса стоявшего на корме дилижанса колодки, что любо-дорого посмотреть, и уж после его работы никакой волне не по силам было сдвинуть дилижанс с места. Он и за лошадьми присматривал, и пассажиров веселым словом ободрял. А когда паром благополучно причаливал к другому берегу, никто не скупился на чаевые — пусть человек пропустит стаканчик-другой: заслужил! Позванивая в кармане деньгами, Дахундара спешил в духан — и потом весь день, до самого заката, слышался на улицах Земоцихе его довольный, беззаботный голос:
Наконец он где-нибудь засыпал и лишь поздно ночью вспоминал о заступе и топоре…
— Ты, приятель, не хитри. Прямо скажи, в чем дело. Что тебе не дает покоя?
Дахундара чувствовал: Меки очень хочет чем-то с ним поделиться, но никак не наберется храбрости все рассказать. Не ответив, Меки взял у него из рук топор, начал яростно вырубать между могилами засохшие кусты. Потом устало присел рядом с Дахундарой.
— А если я скажу, смеяться не будешь?
— Когда это я над тобой смеялся?
— Сказать?
— Говори — со мной умрет! Клянусь тобой, мне ведь больше некем клясться! Неужели ты не веришь моему слову?
— Верю… и знаешь что? Научи меня танцевать. Очень прошу!
— Танцевать! — Дахундара присвистнул и осенил Меки крестным знамением, словно сгоняя с его плеча лукавого.
— Тебе что, карету прислали из дворца кутаисского губернатора? Пожжальте отсюда, прямо с кладбища, на танцы-манцы!
— А говорил, что не будешь смеяться! — с грустным упреком сказал Меки.
