— Нет, не просто, — сказал Микадзе. — Эх, земля-землица! Ждет она наших рук и никак не дождется!
Духан закрылся только после полуночи. Меки едва держался на ногах от усталости и, когда хозяин ушел, лег на прилавок и некоторое время лежал не двигаясь. Все тело у него ныло. Потом, придя немного в себя, Меки зажег коптилку, разыскал иголку с нитками и сшил из какой-то старой тряпки мешочек.
Утром, чуть свет, он был уже в хибарке Дахундары.
— Здесь пять рублей! — выпалил Меки и сунул в руки изумленному могильщику мешочек и бумажные рублевки. — Вчера Эремо заплатил мне жалованье. Полагалось мне шесть рублей, да я разбил три тарелки, Эремо удержал с меня рубль…
— Хочешь, чтобы я сохранил?
— Да. Землю теперь раздают бесплатно. Я проработаю у Эремо еще два-три года. Он обещает прибавить жалованье. В каждую получку деньги буду приносить тебе. Буду прикладывать копейку к копейке. Прошу тебя: не давай мне из этих денег ни гроша, какая б ни была нужда! Этот мешочек мы будем развязывать, только чтоб положить туда деньги.
— Что ты задумал? Зачем так себя мучить?
— Зачем? — Меки покраснел. — В пятницу на базаре пару молодых бычков продавали за двадцать пять червонцев…
Дахундара прищурился и помахал перед его носом рублевками:
— Знаешь, сколько тебе нужно гнуть спину на Эремо, чтобы собрать двадцать пять червонцев?
— Знаю. Но неужели за три года я не накоплю? Куплю бычков, получу землю, поселюсь отдельно и…
Он не докончил: «…и женюсь на Талико».
Но Дахундара и без этого прекрасно понял, что хотел сказать его приятель, потому что хорошо знал о его мечте. Он одобрил решение Меки и обещал ему помочь. С этого дня все помыслы Меки сосредоточились на деньгах. Под Новый год Дахундара обычно привозил ему из Кутаиси кожу на каламани и черную сатиновую рубаху. В этом году Меки — единственный во всем селе — остался без обновки к празднику.
— Мой праздник будет в тот день, когда я куплю быков, — упрямо повторял он, и Дахундара, отправляясь в Кутаиси, не получил от него ни рубля на покупки.
Свое скудное жалованье Меки откладывал до последней копейки. Кроме того, иногда он немного подрабатывал, мастеря силки и капканы. В конце каждого месяца друзья высыпали содержимое мешочка на тахту, пересчитывали бумажные деньги, укладывали монеты столбиками. С какой надеждой, с какой глубокой верой глядел Меки на затертые бумажки, на новенькие блестящие серебряные монеты! Он смотрел на свою копилку, как набожная старуха смотрит на чудотворную икону. Потом они одну за другой опускали бумажки и монеты обратно в мешочек, и Меки, радостный и оживленный, отправлялся в духан. Все это время на сердце у него было удивительно легко.
Сколько пришлось упрашивать Эремо, чтобы в эту пятницу освободиться с самого утра и отправиться на ярмарку в Хони! И все равно — Меки исчез из духана, как только рассвело, не съев ни кусочка хлеба и не дожидаясь, пока проснется хозяин: у духанщика было семь пятниц на неделе, и ему ничего не стоило нарушить обещание и взять назад данное вчера слово.
Когда Меки спустился в долину, за ним погналась орава пастушат:
— Хрикуна-ухажер! Хрикуна-ухажер! У-у-у!
— Эй, Хрикуна, остригись! Выйдет фунт шерсти, моя бабушка свяжет тебе носки!..
Меки, как всегда, спокойно улыбался сорванцам, и они скоро отстали от него. Улыбка была у Меки верным оружием самозащиты. «Не обижается», — недоумевали мальчишки и оставляли его в покое.
Близился полдень, когда Меки, запыленный и усталый, добрался до Хони. У входа на базар расположились крестьяне из Маглаки, славящегося своими садами и огородами. По обеим сторонам улицы высились огромные пирамиды темно-зеленых полосатых арбузов, больших бугорчатых дынь, темно-лиловых баклажанов, огурцов, редиски… Разноцветные горы овощей загромождали улицу почти до самой аптеки.
Огрызаясь и толкаясь, Меки начал продираться сквозь толпу. Кое-как добрался он до мегрельских арб, нагруженных мешками с мукой и кукурузой. В тени повозок сидели женщины: лица их по самые глаза были закутаны белыми платками. «Стыдятся торговать, вот и закрываются, чтобы никто не узнал», — подумал Меки и завистливым взглядом окинул товар, разложенный у женщин на коленях. Это были домашние ткани — хонская домотканая чесуча и знаменитые хунцские сукна для черкесок. Около сада он увидел лечхумских крестьян. Они снимали с вьючных лошадей корзины с орехами, фасолью, яблоками и горскими продолговатыми хлебцами. Ничего еще не евший Меки купил один хлебец, обошел стороной корзины, в которых белели яйца и головки мегрельского сулугуни, а затем свернул к стоянке дилижансов.
