«Завтра, а то и сегодня ославит он меня на все село: Барнаба Саганелидзе скользнул в крапиву, как ящерица. Да, будет ему что рассказать, над чем посмеяться!» — со злостью подумал он и, чтобы избавиться от надоедливого попутчика, притворился, что у него заболел живот.
— Ты ступай вперед, а я тут… это… задержусь, — сказал он, хватаясь за шнурок шаровар.
Дахундара смекнул, в чем дело, и тотчас же ушел: ему и самому не хотелось сейчас глядеть людям в глаза.
Барнаба вздохнул:
«Позор! Позор! Вот до чего пришлось дожить! Пробираюсь к себе домой, как вор! Ладно, погодите! Я вам все равно отплачу! Все равно!»
И, согнувшись, скрылся в приречных камышах.
Сход окончился. Крестьяне группками расходились по домам, по дороге продолжая обсуждать все, что произошло. Собирался дождь. Со стороны Катисцверы быстро надвигалась черная туча. От нее веяло холодом.
Где-то в проулке послышался женский голос, срывающийся от слез:
— Дофина! Дофина! Ты где, девочка? Долго еще ты будешь прятаться от меня?
Члены артели окружили Тарасия.
— Поздравляем, председатель! Нашего полку прибыло! — объявил Кирилл Микадзе и дружеским толчком поднял на ноги Меки, присевшего отдохнуть тут же, под липами.
Меки чувствовал себя таким разбитым, что даже не выказал своей радости:
— А вы примете меня? Не откажете?
— Кто посмеет отказать приемному сыну Эремо? — улыбнулся Тарасий, весело подмигнул парню и крепко пожал ему руку.
До чего же прекрасен в этих местах октябрь! Казалось, конца не будет мягким, прозрачным, ласковым дням. В воздухе — ни пылинки, ни малейшего дуновения ветерка. Тишина такая, что можно услышать, как позванивают колокольчиками коровы в лощинах у подножия далекой Катисцверы. На холмах пылали алые и золотые костры осенних деревьев. Буки и клены словно объяты пламенем. И лишь запоздалая трава все еще ярко зеленела на горных склонах. Так здесь бывает до самого ноября. А в ноябре сумасшедший западный ветер, слетев с Катисцверы, начинает срывать с деревьев весь этот яркий наряд из шелестящего шелка. Стоило тогда поглядеть на Земоцихе! Ветер словно взвивал к небу огромное веретено; к нему сразу прицеплялся кружащийся павлиний хвост из бесчисленных красных и желтых листьев. Эти пестрые павлиньи хвосты летали то вверх, то вниз, то стелились по земле, то взмывали в поднебесье… Кружились на холмах вокруг села бесконечные хороводы, задыхались, изнемогали в лихой пляске.
Потом начинались дожди — и село сразу становилось унылым и тоскливым. Моросило с утра до вечера. Облезлые, измокшие деревья жалобно съеживались. Чернели стога сена в долине, кучи валежника под заборами. Тускло желтела на домах мокрая черепица. На улицах — реки и озера слякотной жижи. Дождь сбивал с деревьев последние листья. Село выглядело обнаженным, неприкрыто смотрели отовсюду бедность и нищета.
Но пока не подули ноябрьские ветры, пока на холмах еще горели алые и золотые костры деревьев, трудно было найти зрелище прекраснее осеннего Земоцихе.
Смешная штука приключилась вчера с Меки. Очнувшись поутру от тяжкого сна, он сразу понял, что проспал: сквозь окна в духан уже глядел бледный рассвет.
«Пропал я теперь! Эремо застал меня спящим!» — подумал Меки и быстро приподнялся, чтобы соскочить с прилавка. Но это ему не удалось — он с размаху ударился ногой об пол и больно ушиб пятку. Меки протер глаза. Чудно! Почему это он вдруг лежит на полу? Вчера вечером он же сам, как всегда, расстелил на прилавке вот эту старую бурку! Чертовщина какая-то! И духан почему-то тут ничто не напоминает. Кто и зачем приволок сюда эти длинные скамейки? И почему в духане такие здоровенные окна? Вспомнил! Вспомнил! Сердце его радостно забилось. Это же сельский клуб, а не духан! Вот уже полмесяца Меки ночует здесь. Полмесяца! А все еще не может привыкнуть к своему новому положению. Каждое утро он просыпается с привычным давнишним тоскливым чувством: ему не хочется раскрывать глаза. Бедняге кажется, что он опять увидит Эремо, гремящего ключами и замками, по-прежнему услышит его грубую брань. Во дворе у Бежана Ушверидзе колхозники строят хлев из необожженного кирпича. Вчера Меки поработал на славу: и глину замесил, и отформовал тысячу штук. Все только диву давались, как он играючи орудует тяжелой формой на восемь кирпичей.
…Уже давно рассвело, а во дворе — ни души. Село отсыпается после сбора урожая — горячей поры, когда крестьянин не знает разницы между днем и ночью.
Меки умылся родниковой водой и принялся за работу. Глухое шлепание глины, набиваемой в тяжелую форму, далеко разносилось в утренней тишине.
Во двор вошел Тарасий.
— Здравствуй, Меки! Ты и сегодня опередил меня?
Как по-дружески тепло разговаривает с Меки председатель артели! Завтра Меки еще раньше выйдет на работу, чтобы опять услышать эти добрые слова, от которых так сладко сжимается его истосковавшееся по ласке сердце.
— Давай-ка перекусим немного, Меки… Тут женушка столько всего наготовила, что одному, честное слово, не справиться.
