— Эй, люди! Что ж вы молчите? Разве вы не видите, что делается? Беднякам затыкают рот! Это в наше рабоче-крестьянское время!..
— Пусть говорит!
— Не имеете права запретить!
— Говори, говори!
— Сейчас не царское время! — шумели крестьяне из Гранатовой рощи.
Тарасий горько усмехнулся: приспешники Барнабы Саганелидзе напоминали секретарю партячейки, что сейчас не царское время! Как хотелось ему схватить за шиворот и скинуть со стола этого пьянчужку, этого отпетого бездельника! Но было поздно: Дахундара сделал ловкий ход, и теперь к нему без «пожалуйста» да «позвольте» лучше не подходи.
— Сколько тебе поднесли, Даху? — крикнул Георгий Джишкариани могильщику, с гордым видом стоявшему на столе.
— Ты, брат, о себе позаботься, а то твоя артель выпьет и сожрет все, что у тебя осталось в доме… А мне что? У меня не распугают поваров в белых чепчиках!
В толпе захлопали:
— Правильно! Так их, Даху!
— Ох и язык у парня! — крикнул Гогиса Цагарейшвили.
— Соседи! — продолжал подстегнутый этой похвалой Дахундара. — Слушайте, соседи! Вчера старику Вардосанидзе голову раскроили…
— Ты о деле говори, приятель! — прервал его Аслан Маргвеладзе.
— Пожалуйста, мой дорогой Аслан! — охотно согласился Дахундара и с усмешкой отвесил ему галантный поклон. — Как объяснил тут вот этот уважаемый старший товарищ, в артели будут коллективно сеять, убирать урожай и даже коллективно обедать и ужинать… Что ж, очень хорошо! Так вот я хочу задать вопрос этому самому уважаемому старшему товарищу: а что, уважаемый товарищ, в артели и спать будут под одним одеялом или есть какие другие указания? Говорят, уже шьется на все село одно большое одеяло — это правда?
— Ох-хо-хо! — загоготала толпа.
— Не язык, а бритва! Ну и рассмешил! — задыхался от хохота Леван Варданидзе, вытирая слезы кончиком башлыка.
Когда смех затих, Дахундара приложил к груди руку, поклонился на все четыре стороны и, надувшись как индюк, сошел со стола.
Взял слово Аслан Маргвеладзе.
Георгию Джишкариани не давали говорить крестьяне из Гранатовой рощи. Дахундаре мешали члены артели. Аслана Маргвеладзе встретили спокойно и те и другие: никто наперед не знал, чью сторону возьмет Аслан.
— Тарасий и его товарищи затеяли новое, не виданное доселе дело, — начал Аслан и сгреб в кулак свою длинную бороду. — Но идут они на авось: выйдет — хорошо, не выйдет — им терять нечего. Артель — дело рискованное. Только рисковать может тот, у кого ничего нет за душой. Прогорит, к примеру, артель, так Кирилл Микадзе все равно ничего не потеряет — останется с чем был: терять-то ему нечего!..
Он погладил бороду и на секунду задумался.
— Да ладно, пусть работают, не будем им мешать, — сказал он наконец. Но было видно, что Аслан думает об одном, а говорит совсем другое. — Потерпим, поглядим со стороны, что у них получится.
— Потерпим, говоришь? А как же мне терпеть? Ну-ка пропустите!..
Народ расступился. К столу подошел Нестор Вардосанидзе с завязанной головой.
— И это велишь терпеть? — старик в ярости ударил себя кулаком по лбу.
Его схватили за руки.
Народ молчал. Слабый, срывающийся голос Нестора Вардосанидзе был слышен на всей площади:
— Артель натравила на меня моего собственного сына! И я должен это терпеть? Рассудите нас, люди! Рассудите меня с артелью!..
— У-у-у! Правильно!
— Так их!
— Правильно говоришь!
Толпа зловеще загудела.
На стол по очереди поднимались Бачуа Вардосанидзе, Гигуца Уклеба, Бежан Ушверидзе… Но крестьяне уже никого не хотели слушать. Дахундара бегал по площади как угорелый, шнырял среди женщин и, как только на столе появлялся кто-нибудь из членов артели, снимал шапку. Женщины тотчас же поднимали крик.
— Дайте теперь женщинам слово! — заорал Гогиса Цагарейшвили.
— Пусть подходят к столу… Кто хочет говорить? — спросил Тарасий.
И тут произошло нечто невероятное.
Высокомерная и надменная Элисабед, жена Барнабы Саганелидзе, повела к столу Марту Гордадзе, поддерживая ее под руку, словно барыню-сударыню. Элисабед была женщина неприступная и спесивая.
— Мы, правда, не дворяне, — говаривала она, хвастаясь, — но достатком нас бог не обидел: пятерых дворян с их семьями можем прокормить.
В будни и в праздники, в гостях и у себя дома она расхаживала в парадном головном уборе и даже на кухне не снимала его.
Марта и Элисабед были соседками, но Марте лишь однажды пришлось побывать в доме у Саганелидзе. Это случилось, когда умер отец Элисабед — Марту позвали обмыть покойника.
А сейчас эта заносчивая барыня держала под руку оборванную, худую Марту и почтительно вела ее к столу!
— Вот уж и в самом деле: «В руку грош, в спину — нож»! — пробормотал Тарасий, помогая Марте подняться на стол.
Пока Элисабед была рядом, Марта храбрилась, поглядывая вокруг с независимым видом. Но, очутившись на столе в одиночестве, она испугалась, вся как-то съежилась.
— Смелей, Марта! Не бойся! — крикнула ей Элисабед.
Марта выпрямилась. Не рассчитав голоса, она так взвизгнула, что в толпе рассмеялись.
— Соседки, плохая я женщина?
— Хорошая! Хорошая! — подтвердили женщины.
Марта перевела дух и обратилась теперь к мужчинам:
— Соседи, плохой я человек?
— Хороший! Хороший!
