«Не на хозяина же работаю! Кого мне обманывать? Себя?» — подумал Меки, когда покончил с последним корнем и засыпал яму землей. Он еле стоял на ногах от усталости. Идти домой уже не было сил, и он остался ночевать здесь же, на Чиоре, в шалаше. Лег, накрылся буркой и сразу уснул глубоким, спокойным сном.
Бачуа был уверен, что, оставшись один, Меки скоро остынет и бросит эту адскую работу. Но тот каждый день, только рассветало, уходил на Чиору и рубил кустарник до заката.
Однажды утром Бачуа не вытерпел и тоже отправился туда.
Нелегко было ему в тот день глянуть в глаза товарищу. Он долго работал с ним рядом молча. Потом вдруг сказал:
— Хочешь научиться читать, Меки?
— А кто меня будет учить? — спросил тот.
— Я.
— Ты? — Меки недоверчиво поглядел на Бачуа.
— Да. Книги и тетради я завтра же тебе достану. Будешь учиться?
— Конечно, буду! Только боюсь, что тебе и это покажется трудным, — пошутил Меки, — бросишь меня опять на полдороге.
Однако это была не только шутка, и Бачуа принял упрек с должным пониманием.
— Ты прав, Меки! Сплоховал я. Но будь другом, и пусть все, что случилось, останется между нами, — сказал он.
С этого дня запоздалые путники, проходившие мимо холмов Чиоры, могли видеть далеко за полночь огонек, мерцавший на горе.
В шалаше светло — новый, широкий фитиль керосиновой коптилки горит вовсю. Друзья принесли чуть ли не целую копну сухого сена — это и постель, и мягкие кресла, и парты, а пахнет как, не надышишься! Только коптилку от этой «мебели» подальше — вспыхнет, и выскочить не успеешь. У Бачуа на коленях старая, в трещинах грифельная доска. Поскрипывая мелом, он старательно выводит уже третью букву грузинского алфавита.
— Это ге, — говорит он. — Запомни — оно пузатое, словно винный кувшин.
— Ге, — повторяет Меки.
— Теперь напиши сам, — предложил Бачуа.
Меки взял у него доску, но пропади она пропадом, почему она все время так и норовит соскользнуть с колен. А тут еще крохотный кусочек мела душу выматывает — как только приложишь его к доске, он такие кренделя начинает выписывать, не то что на винный кувшин, а вообще ни на что не похоже. Какие-то ветки сухие, а не третья буква родного алфавита. Даже на корчевке Меки столько пота не проливал, как над этой старой грифельной доской.
— Нет, Бачуа, тут я сдаюсь. Это дело не на неделю, а на годы, — сказал Меки и, бережно положив мелок на доску, потер занемевшие пальцы. Вот уж не думал он, что так трудно будет ему нарисовать этот чертов винный кувшин. «Может, отложить до лучших времен?» — заколебался Меки, но постыдное отступление не состоялось — на помощь Бачуа пришла Дофина. Теперь по вечерам из шалаша слышалось то что-то похожее на сердитое жужжание осы, то на резкий крик ночной птицы, то на шуршание сухой листвы, то на цокот конских копыт по каменистой тропе и еще много разных звуков, рожденных чудесным таинством заговорившего алфавита. И когда наконец эти отдельные звуки сложились в первое слово, а оно было самым простым и обыденным: «Амханаги»[3], — сказал Меки, и глаза его засияли светом, которого прежде не видели в них ни Бачуа, ни Дофина.
На следующее утро из шалаша вышел другой человек — уже приобщенный к великому сообществу грамотных людей. А еще через неделю Меки впервые прочитал своим учителям целый рассказ из букваря под названием «Алексий и верблюд».
— «Маленький Алексий никогда еще не видел верблюда. Но однажды, бегая по лугу, увидел его. Верблюд лежал на траве. Алексий — смелый мальчик, не долго думая, он взобрался на верблюда и уселся между его горбами. Верблюд стал медленно подниматься, и вместе с ним все выше и выше поднимался Алексий. Мальчик подумал: «Этот верблюд меня на небо поднимет!» — и закричал: «Прощайте, любимые мама и папа!»
Меки оторвал глаза от книги и, счастливо улыбаясь, посмотрел на друзей. Дофина и Бачуа вовсю захлопали в ладоши, словно перед ними только что выступил знаменитый артист-декламатор Ландия, давший недавно концерт в сельском клубе.
Меки спал теперь не более четырех часов в сутки. Только благодаря своему могучему здоровью смог он выдержать такое напряжение. Вечером, забыв обо всем на свете, он бодро, не чувствуя усталости, садился за книгу и никто не сказал бы, что весь долгий день провел он в тяжелом, изнурительном труде.
Тарасий несколько раз присылал человека узнать, не нужно ли им чего-нибудь.
— Керосину! Еще одну бутылку керосину! — просил Меки.
«Пьют они его, что ли?» — удивлялся Тарасий, посылая керосин.
Начались дожди, стало холодно, а Меки и Бачуа упрямо продолжали сражаться с кустарником. Однажды вечером к ним прискакал верхом Тарасий.
— Живы еще, ребята? Ну — вы молодцы! Хорошо поработали! Да и я к вам с хорошими вестями.
— Что такое, Тарасий? В чем дело? — бросились к нему парни.
— Первое: женщины постановили помочь вам расчищать поле. Второе: меня вызывают в Кутаиси по делу Дашниани. Видимо, его уберут от нас. И третье… — у Тарасия заблестели глаза, он вынул из кармана сложенную вчетверо бумагу и протянул ее Бачуа: — Читай!
