Барнаба идет из долины домой. Ветер с силой толкает его в грудь, будто хочет свалить с ног. И без того сутулый, Барнаба еще сильнее горбится и упрямо, борясь с ветром, шагает вперед. Время от времени ветер на мгновение стихает, упругая стена воздуха перестает подпирать старика, и он, качнувшись, с трудом удерживает равновесие.
— Остановись ты, проклятый! — сердится Барнаба. — Отдохни!
Из-за живой изгороди показался Гогиса Цагарейшвили:
— Нет ли у тебя спичек, Барнаба?
— Были где-то. — Старик пошарил в кармане, достал коробок. — Шапкой прикрой, а то ветер задует.
— Вот спасибо! — Гогиса затянулся дымом из разожженной трубки. — От проклятого ветра земля стала точно каменная. Быки совсем выдохлись. Поглядеть на мое поле — можно подумать, что не плугом вспахано, а свиньи расковыряли!
Барнаба что-то пробормотал и умолк. Его собственные поля еще в начале апреля засеяли нанятые в Кутаиси сваны. Не сегодня завтра он собирался приступить к работам на винограднике.
Барнаба бросил взгляд в сторону артельных посевов:
— Работают?
— Еще как! Такой огород развели на месте прежнего кустарника — любо посмотреть! Не думал я, что они одолеют эти заросли… Но уж раз на них смотрит все село, они назло стали работать как звери. И так дружно работают — глаз не отведешь!
— Что-то очень нравится тебе артель, Гогиса… Уж не потянуло ли тебя к ним? — прервал его Барнаба.
— Да нет, что ты, Барнаба!
Дружная работа колхозников постепенно все больше и больше приходилась по вкусу Гогисе Цагарейшвили, и он часто забывал, что тот, кто хвалит «Зарю Колхиды», рискует навсегда потерять расположение Барнабы. И сейчас, опомнившись, он прикусил язык. Но было поздно.
— Так что же ты пришел в такой восторг? Никогда огорода не видел? — резко бросил ему Барнаба и прибавил шагу.
«Проклятый Хрикуна! Это он подбил артельную голытьбу — вот и полезли в Сатуриа… Отомстил-таки мне, поганец! Говорят, он не сегодня завтра должен вернуться. Ладно, пусть возвращается! Поглядим! Мудрые-то люди что говорят? Дурную кровь нужно вовремя выпустить… Кровь? — Барнаба даже остановился, повторив это слово. Ему стало как-то не по себе. — Кровь? Боже праведный! Нет, нет! Черт с ними! Пусть работают всей своей шайкой… Пусть работают — лишь бы перестали меня притеснять. Мало они у меня добра взяли? Пусть хоть теперь отвяжутся!»
Но страх и сомнения снова овладели им:
— Нет, не дадут они мне покою, пока всю душу не вымотают! Завтра отберут мельницу, послезавтра — арендованные земли. Потом обложат двойным налогом и продадут за долги всю скотину. Нет, не знать мне покоя до самой смерти! — простонал Барнаба, дрожа всем телом.
Не дадут покоя? Пусть! И не нужно! Он сегодня же подожжет дом, спалит все свое добро, а сам уйдет куда глаза глядят!.. Барнаба уже видел в воображении свой дом, охваченный пламенем, слышал крики и плач жены, дочерей… С какой-то злой радостью рисовал он себе картины разрушения. Вот горят стены из крепких каштановых досок, пылают наполненные доверху плетеные кукурузники, потрескивают в огне высокие, по грудь верховому, изгороди… Талико с матерью сейчас, небось, заняты приготовлением обеда для рабочих. Возятся, стараются… Н-нет, все решено. Он сунул руку в карман, нащупал коробок… Одна спичка… Чиркнул — и конец!
Охваченный этими мрачными мыслями, он подошел к дому. Открывая калитку, заметил, что изгородь в одном месте выломана. «Никак этот Эремо не наденет ошейника на свою свинью! Житья от нее не стало!» — разозлился он, входя во двор.
Этот пролом в изгороди сразу отрезвил Барнабу. Сняв черкеску и повесив ее на калитку, он принес с заднего двора вязанку прутьев и стал заделывать поврежденное место.
— Здравствуй, Барнаба! — негромко окликнул его кто-то.
Барнаба оглянулся.
За изгородью стоял Хажомия — худой, осунувшийся, в измятой одежде. Можно было без труда догадаться, что он только что вышел из тюрьмы. Бегающие глазки его еще глубже запали в глазницы и выглядывали оттуда, точно трусливые зверьки из своих нор.
Барнаба обрадованно вскочил.
— Когда тебя выпустили?
— Вчера вечером.
— И ты пришел пешком?
— Фаэтон я губернатору одолжил. — Хажомия горько усмехнулся.
Барнаба надел черкеску.
— Ну, заходи.
— Сначала схожу домой, переоденусь.
— Ничего, и так сойдет. Зайди на минуту, расскажи, как твои дела.
…За побои, нанесенные секретарю комсомольской ячейки и сотскому, Ухорез получил шесть месяцев. Попав в тюрьму, Хажомия в первый же день разодрал на себе рубаху, а потом — в мелкие клочья — присланные из дому одеяло и подушку. Всю ночь напролет он бился головой о топчан и хрипел:
— Так вот что ты сделал со мной, Хрикуна! В тюрьму меня засадил! Где же ты думаешь спрятаться, когда я отсюда выйду?
С каким нетерпением ждал Хажомия своего освобождения! Единственной радостью его за все эти долгие дни был приезд Талико — она навестила его и принесла собственноручно испеченные хачапури…
Несмотря на ветер, Элисабед в честь Хажомии накрыла стол в беседке.
— По вину, небось, соскучился? — спросил гостя Барнаба.
— Да разве только по вину? Света божьего полгода не видел!
— Не переживай! Не за воровство же ты сидел!
