— Ну и бедовая же ты у нас, Талико! — кричали изнемогавшие от смеха подруги и, цепляясь за ветви, выбирались на берег. Лишь одна девушка, гибкая и стройная, как лоза, не принимала участия в общем веселье. Ей было лет шестнадцать-семнадцать. Волосы, брови и ресницы у нее были черные, а глаза — голубые, и эта ясная голубизна глаз удивительно красила ее смуглое лицо. Это была Дофина. Она стояла поодаль, опустив толстые косы в воду и покачивая ими. На глазах у нее блестели слезы, но она притворно улыбалась. Она вышла на берег после всех, озябнув в воде, покрывшись гусиной кожей, с посиневшими губами. Улегшись рядом с Талико, она подгребла под себя горячий песок.
— Что тебе Меки сделал плохого? За что ты его не любишь?
— Это мое дело, — не поднимая головы, пробормотала Талико. — Я его ненавижу. Ненавижу! — прибавила она сдавленным голосом, покраснев от злости. — Кто его просит вечно во все соваться! Почему он всегда лезет вперед? Вчера перед всем народом накинулся на Джишкариани. Тот, изволите ли видеть, плохо обвязал привитые деревья, и в зазоры попала вода. «Когда, говорит, ты хозяйствовал в одиночку, то каждый стебель целовал, что же теперь с тобой сталось?» Народу было в питомнике много, а вот поди же, именно он выскочил вперед! Хочет показать, что он больше всех заботится об общем деле! Чему может научить Георгия Джишкариани этот дурачок?!
— А по-моему, Меки хорошо поступил, — робко сказала Дофина.
— Пропади он пропадом! — воскликнула Талико, хотя чувствовала, что сказанного ею недостаточно для того, чтобы осудить Меки.
Она стала искать более убедительные доводы, но презрение и ненависть к Меки мешали ей собраться с мыслями. Девушка жалела, что разоткровенничалась с Дофиной. Она старалась успокоиться, но не могла совладать с обуревавшим ее чувством.
— Кто он такой, чтобы разыгрывать хозяина? Задирает нос, как будто все село ему подчинено. А сам вчера подметалой у духанщика ходил!
Дочка Барнабы Саганелидзе не могла примириться с тем, что Меки держал себя теперь в селе по-хозяйски. Голодранец Хрикуна — хозяин! И смешно, и обидно, плакать хочется. После вступления в артель он так возгордился, точно весь свет на нем держится! Нет, Талико не может простить ему этой гордости… Она ненавидит его уверенную походку, потому что так ходят только важные люди. Ненавидит его смелый взгляд, потому что так глядят упрямцы и непокорные… Ненавидит его твердую речь, потому что так разговаривают только те, к чьим словам полагается прислушиваться. Даже шапку Меки заламывает теперь так, словно он никогда ни перед кем не гнул шею. Ее ненависть к Меки не была бы столь сильной, если бы она не видела, как ее отец, мать и вся их семья постепенно становились чужими в своем селе. Даже такие беднячки, как Марта Гордадзе, сторонились их и уже больше не ходили к ним, как раньше, чтобы попросить взаймы миску муки или бутылку керосина.
Талико ненавидит, ненавидит Меки!..
Девушка встала, отряхнула присохший к телу песок и начала одеваться.
«Какая она красивая и какая злая!» — подумала Дофина и с завистью оглядела высокую грудь и крутые бедра Талико.
— А Меки в тебе души не чает, — сказала она печально дочке Саганелидзе.
Талико криво усмехнулась:
— Что-то странно ты сегодня разговариваешь. Я вижу, неладно тут дело! — и она пристально поглядела в глаза собеседнице.
Дофина зарделась. Ее правдивые глаза не могли скрыть великую тайну сердца: она любила Меки, любила со всей чистотой и силой первой любви.
Прошел уже год с тех пор, как Меки поселился в доме Марты Гордадзе. В тот день, когда он должен был прийти к ним посмотреть жилье, у Дофины дрожало сердце от страха. «А вдруг Меки не понравится у нас?» — думала она и на всякий случай внесла в его комнату все, что было в доме хорошего, — ковер, большое зеркало, два плетеных стула.
Вначале комнату жильца убирала сама Марта. Вдова Гордадзе была всегда по уши в хлопотах.
— К соседке сходить сон рассказать и то некогда! — говаривала она. Вечно она суетилась, вечно на лбу у нее блестели капли пота, но работа не спорилась у нее в руках.
Когда умер муж Марты, и без того нерасторопная женщина совсем потеряла голову. Была она худа, как веретено, а не могла пройти в дверь, не зацепившись; сделав два шага по комнате, обязательно опрокидывала что-нибудь; платок не держался у нее на голове, посуда валилась из рук. Трудно было ей содержать дом. Она пасла дойную корову, кормилицу семьи, и приговаривала:
— Когда рождается девочка, все «ох» да «ох» над ней… И в самом деле, охи да вздохи — вот вся женская доля!
— Вступи, Марта, в артель! — говорил ей Меки.
— Ну что ты! Еще чего! — не скрывая досады, отвечала вдова.
Когда она убирала комнату Меки, неловкие руки ее все делали не так, как надо. Книги лежали на самой середине стола, одежда была развешана где попало. Два стула, находившиеся в комнате, стояли так, что нельзя было на них не наткнуться.
