Талико догадалась: мать ее искала отцовские болотные сапоги на двойной подошве. Бросив веник, она побежала в кладовую, чтобы помочь матери в поисках.
Старик тем временем ходил взад и вперед по галерее. Талико никогда не видела его таким спокойным и терпеливым. В другое время, если бы ему так долго искали сапоги или даже если бы Элисабед попросту опоздала подать ему полотенце, вспыльчивый Барнаба осыпал бы бедную женщину бранью. В это утро он ни разу не упрекнул ее. Слегка прищурив усталые глаза, он спокойно, неторопливо сворачивал папиросу.
— Куда собрался, отец?
— На реку. Авось в зарослях подстрелю какую-нибудь дичину, — ласково ответил старик.
Талико очень удивило это внезапное увлечение Барнабы охотой.
Сапоги нашлись на кухне. Старик обулся и вынес из дому шомполку. Он как-то неловко держал ружье. Талико показалось, что оно тяготит Барнабу.
Переходя через мост, Барнаба окунул задубевшие сапоги в воду. Попросив у духанщика собаку, он направился к долине. Сутулая, долговязая фигура его долго еще виднелась на дороге.
Черно-белая в подпалинах охотничья собака время от времени делала стойку среди низко обрезанных стеблей кукурузы. Вытянутый хвост собаки чуть шевелился, напряженные мышцы слегка подрагивали, но хозяин не обращал на нее внимания. Неся ружье на плече, как палку, Барнаба торопливо шагал по заросшей тропинке. Обескураженная собака, отрывисто взвизгнув, поднимала перепелку или бекаса и оборачивалась в сторону рассеянного охотника, словно упрекая его за бездействие. Однажды она даже забежала вперед и попыталась лаем вернуть его.
— А, чтоб тебя!.. — выругался Барнаба и пнул ее ногой. Собака тотчас же распласталась на земле и спрятала голову в лапы; потом медленно встала, отряхнулась и нехотя затрусила за Барнабой, точно поняв, что ему сегодня не до охоты.
Быстрым шагом, нигде не останавливаясь, старик миновал долину Сатуриа и стал подниматься по крутому подъему к Лехемурскому лесу. Он казался озабоченным. Какие-то невеселые мысли одолевали его. Он часто останавливался передохнуть и прикладывал руку к сердцу. У опушки леса Барнаба остановился. Видно было, что он колеблется. Наконец Барнаба вздохнул, надел на собаку ошейник и углубился в чащу.
Собеседники сидели в охотничьем шалаше, от которого уцелели только крыша и одна стена, сплетенная из прутьев.
В двадцать четвертом, когда они в первый раз встретились в этом лесу, шалаш был цел и можно было не опасаться, что какой-нибудь непрошеный свидетель застанет их врасплох. Теперь же Барнаба не сводил глаз с тропинки.
Димитрий Геловани был жиденький, тщедушный человек, с бледным, без кровинки лицом и невыразительным, словно невидящим взглядом. Казалось, он спит с открытыми глазами. Барнабе были неприятны его тихий, унылый голос и ленивые движения.
«Неужто некого было прислать, кроме этого мямли?» — думал старик и недоверчивым взглядом смотрел на гостя, сидевшего, поджав ноги, на старой бурке. Он и сам не понимал, отчего Геловани казался ему чужим человеком. Может, оттого, что в глазах приезжего он не видел ободряющего огонька? И он разговаривал скупо, осторожно выбирая слова, чтобы не сказать ничего лишнего, пока не прощупает хорошенько этого полузабытого приятеля, единомышленника давних времен. Однако лед вскоре был сломан — не могли же два человека, уединившиеся в лесу, долго беседовать обиняками!
— Это ты хорошо придумал, — сказал Геловани, показывая на ружье.
— Велика ли цена выдумке, если дело не будет завершено! — ответил старик.
Он начинал уже сердиться: слишком уж усталым, остывшим ко всему человеком выглядел Геловани.
— Дело будет завершено, — ответил вяло, словно нехотя, Геловани.
«Не нужен я ему, или нам не о чем говорить? Что это из него слова не выжмешь? В двадцать четвертом он трясся надо мной, как наседка над цыпленком, ободрял, убеждал… Стоило ему услышать хоть слово сомнения, и не отвязывался от меня до самого утра! А теперь…»
— Как бы все не завершилось, как в прошлый раз, в Чека?
Геловани разглядывал свои ногти, как будто хотел прочесть на них ответ.
— Тогда я бродил по лесам…
— И теперь бродишь! — прервал старик.
— И теперь брожу, — покорно согласился Геловани. На бесцветном лице его мелькнула тень улыбки.
Барнаба пристально посмотрел собеседнику в глаза. Бывалый, проницательный крестьянин догадался, что Геловани знает что-то важное. И Барнаба весь обратился в слух.
— Да, я и теперь брожу по лесам, — продолжал Геловани, — потому что ответственный работник Народного комиссариата земледелия Грузинской Советской Республики больше нигде не может встретиться с лишенным избирательных прав кулаком Барнабой Саганелидзе…
— Так ты все еще работаешь в Наркомземе?
— Да, и даже на еще более ответственной должности. Я теперь ведаю всеми заготовками.
