После смерти отца Барнаба Саганелидзе перестал ходить на охоту. Гончую собаку темно-карей масти он отдал джихаишскому помещику Лордкипанидзе в обмен на телку.
Вот уже двадцать три года, как долговязого и худощавого Барнабу ни разу не видели с ружьем в прибрежных зарослях Ухидо. С тех пор как он стал главой дома и распорядителем судеб семьи, его охватила лихорадка стяжательства. Он стал бережлив и расчетлив, как человек, ушедший на заработки. Кто мог бы подумать, что Барнаба Саганелидзе, сын богатых родителей, в молодости любитель вина и женщин, страстный охотник, с таким рвением будет молиться скучному богу домашнего очага! Но «всякий жеребенок в свою породу». Барнаба оказался рачительным хозяином. По утрам он сам ощупывал кур: которая из них собирается нестись?
— Посадить эту в гнездо! — приказывал он служанке, подавая ей отяжелевшую птицу. Если бы по недосмотру служанки затерялось первое яйцо какой-нибудь курицы, он заставил бы нерасторопную девушку проклясть день своего рождения.
Откуда ему было взять время для охоты? Даже за обедом сердце его терзалось тревогой: не бездельничают ли в поле работники-сваны?
В этих мелочных страхах проходила вся его жизнь. Он не мог куска проглотить спокойно, если знал, что где-нибудь за пределами двора работает его батрак. Не присаживаясь, наспех съедал он что попадалось под руку и вскоре появлялся в поле или в саду.
Однажды он приставил к полевым рабочим надсмотрщика — это был дальний родственник его жены, однорукий старик. Через две недели ему показалось, что старик покрывает лодырей.
— Волк волка не задерет! — пробормотал он и прогнал родственника.
Скупость до такой степени обуяла его, что однажды он вспахал и засеял кукурузой передний двор.
Когда у Барнабы отобрали участки в долине, он был уже человеком в летах. С тех пор у него начались сердцебиения. Барнаба стал сторониться людей. Он чах и хирел, как семя, оставшееся на поверхности земли. Он сделал себе крепкий, словно давильный чан, дубовый гроб и поставил его в кладовой. Сам он тоже переселился в кладовую. Но когда горечь несколько улеглась, он за множеством хозяйственных забот как-то позабыл о смерти. Барнаба не любил держать в доме ненужные, неиспользуемые вещи. Поэтому он приделал к гробу замок и стал запирать в него разные съестные припасы — сахар, рис, пшеничную муку для хачапури. Сердце свое он тоже, как этот гроб, запер на замок. Иногда в течение целого дня не обменивался со своими домашними ни единым словом. О ружье он и вовсе забыл. Лишь однажды, после того как его обличили на митинге, он снял ружье со стены и зарядил оба ствола медвежьими пулями, чтобы свести счеты с Тарасием Хазарадзе. Талико догадалась о намерении отца и бросилась ему в ноги. Слезы любимой дочери отрезвили старика, и ружье снова водворилось на свое место. Немецкая двустволка и старое отцовское шомпольное ружье давно превратились в украшение гостевой комнаты — они мирно висели на стенном ковре, под оправленными серебром турьими рогами. Весной позапрошлого года двустволка со стены исчезла.
«Когда я ездил в Мегрелию, скотовод Кварацхелия пристал ко мне: продай да продай! Денег не хочешь, поменяем на быков. А ружье домой все равно не увезешь — мои ребята знают, как это делается. Выбирай!» Так при всяком удобном случае, близким и не близким, объяснял Барнаба исчезновение ружья.
«Что же мне оставалось делать? Прошелся я по его стадам, выбрал лучшую корову и говорю: согласен, меняю. Кварацхелия даже побледнел — эта корова, говорит, не простая, она целую семью прокормить может, шутка ли, два ведра молока в день! Но слово есть слово — бери!»
И вправду: в том году Барнаба Саганелидзе пригнал из Мегрелии большую корову.
На ковре осталась только шомполка. Время от времени, убирая гостиную, Талико проводила по ружью тряпкой. И больше ничья рука к нему не прикасалась. Но однажды, дождливой ночью, незнакомый всадник привез Барнабе письмо Димитрия Геловани. С того и началось. У Барнабы вдруг проснулась охотничья страсть. Было начало октября. В одно пасмурное, ветреное утро Талико подметала двор, придерживая левой рукой длинные косы, чтобы они не волочились по земле. Дважды прошлась она веником по двору, но сухие листья обильно сыпались с платанов, и двор был по-прежнему устлан ими.
— Откуда их столько берется? Осыпались бы уж все сразу! — недовольно ворчала девушка.
На лестнице, в дверях остекленного балкона, появился Барнаба в одних носках.
— Нашла?
— Ничего не нашла! — отозвалась снизу Элисабед, показываясь в дверях кладовой.
Взглянув испуганными глазами на дочь, она широко растворила двери темного помещения, чтобы впустить больше света.
Барнаба был одет в парусиновую рубаху и такие же штаны, заправленные в длинные шерстяные носки. Вместо пояса на нем был патронташ. В этой одежде старик казался выше и худее.
Большая, грузная Элисабед металась по нижнему этажу дома, шаря во всех углах. В полутемной кладовой раздался ее встревоженный шепот:
— Ох, беда! И зачем только меня мать родила, пусть с нее спросится на том свете!
