Цезарь молча смотрел в пространство. Уже близилась полночь. Все деньги жены и сына лежали перед ним, и он не знал, как от них отделаться. Цедя воздух меж зубов и опустив уголки рта, он с презрительной улыбкой обдумывал свое нелепое положение, и тут вдруг его осенило. Гибкими длинными пальцами он перебрал всю колоду, и в чутких его руках снова пробудилось пророческое искусство, сатанинские чары, долгие годы открывавшие ему чужие кошельки. Подлые, гнусные карты! Как унижала его, короля шулеров, мастера тысячных выигрышей, погоня за жалкими грошами. Он вдруг начал работать. С закрытыми глазами, на ощупь моментально отобрал хорошие карты, чтобы подбросить их сыну. Он все видел и знал. Ему помогало даже дыхание. Гипнотическая сила его воли завладела присутствующими; одна карта летела к мальчику, другая ловко пряталась в манжет; внезапно он стал, как прежде, полководцем на поле боя и склонил счастье в пользу сына.
Банк опять удвоился.
Оставалось лишь одно движение рукой. Но — поздно. Мальчик вспрыгнул вдруг на стол и, пронзив отца взглядом широко открытых глаз, скривив рот, закричал:
— Жулишь!
Вскочив со стула, Цезарь отступил на три шага и выронил карты из рук.
— Жулишь!
Застигнутый врасплох, он стоял в растерянности. А сын плакал навзрыд, выл, орал:
— Жулишь, жулишь, жулишь!
Цезарь попытался засмеяться, но в жилах стыла кровь, на висках выступил холодный пот; он смог лишь что-то пролепетать.
А мальчуган не отступал. Он продолжал бесноваться на столе, с презрением глядя на отца; личико его сияло торжеством; он опрокинул блюдце, швырнул пригоршню монет в окно, а остальные деньги смахнул на пол.
— Жулишь!
Цезарь стоял посреди комнаты. Мальчика поспешили уложить в постель и долго успокаивали, пока он наконец — упрямый и злой — не устал от плача и не уснул. Но отец не ложился. Он выпил до капли все вино; осоловев, слонялся по комнате; потом до рассвета стоял у окна и смотрел на заснеженный сад с обнаженными деревьями.
Он вспоминал прошлогоднее рождество. Тогда он так же смотрел в тюремное окно.
Белла, дурнушка Белла, писала письмо.
«…Вообще же я больше люблю оставаться вечером дома. Зажигаю свечи в гостиной, где стоит фортепьяно, и подолгу играю. Нередко до самой полуночи. Когда я ложусь в постель, мама обыкновенно давно уже спит. А подымаюсь я, как правило, раньше всех и выхожу в сад пожелать моим любимым цветочкам доброго утра. Затем отправляюсь на кухню. Вот так и идет моя жизнь…»
Тут она остановилась. Перечитала письмо. Уже восемь страниц было исписано густо-густо, бисерными буковками. И все же чего-то в письме словно бы не хватало. Неведомый почитатель хочет знать также, какое у нее лицо, волосы, глаза, и даже просит прислать свой портрет. Белла растерянно уставилась перед собой. Облокотилась на стол. И вновь принялась писать:
«…Волосы у меня светлые и, как говорят…»
Продолжать она не могла. Что за странная идея — просить описать себя самое. Красота, в конце концов, дело вкуса, и она попросту еще не задумывалась никогда о том, красива она или нет. Не так уж это и важно. За долгие-долгие годы рано или поздно поймешь, что зеркало всего лишь отвратительное, злое, блестящее стекло и глядеться в него просто тошно, особенно в заснеженный зимний полдень или весенним утром, когда свет особенно ярок. Обретенный с годами опыт постепенно облагородился, утвердился в сознании, стал ее жизненной философией. Но иногда она испытывала совершенно необыкновенное чувство. Похожее на головокружение или обморок. На улицах ей доводилось встречать нахальных и разбитных молодых людей, которые, взявшись под руки, шумно топали по асфальту и каждую женщину приветствовали улыбками. Бывало и за ней пускались вдогонку. Однако стоило им догнать ее и заглянуть ей в лицо, как все разом замедляли шаг, пугались собственного смеха в веселье вмиг увядало. Юнцы смотрели на нее чуть ли не с почтительным страхом. Тогда Белла вскидывала голову, делала вид, будто не замечает их. И медленно шла своей дорогой. Оказавшись в обществе, она старалась найти себе кресло в самом темном углу, где-нибудь под пальмами, возле дверей, никогда не вступала сама в разговор, только отвечала на вопросы и осторожно, опасливо перебрасывалась редким словом лишь с самыми молчаливыми молодыми людьми, которые возвращали ей тот покой, какой источала она сама. И вот теперь ее спрашивают, красива ли она!
