Альберт жадно накинулся на письма. Глаза молниеносно пробегали по строчкам. Его предали.
Он издевательски засмеялся сестре в лицо:
— И это все писали тебе?
Белла побледнела и не ответила. Только отчаянно стиснула зубы. Стыд, отвращение, презрение не давали ей выговорить ни слова. Она прямо смотрела брату в лицо. Вся ненависть, скопившаяся за годы, сжимала обоим горло. В глазах женщины брат олицетворял собою мужчину, в глазах мужчины сестра была женщиной, всеми женщинами, которые презрели его, предали, бросили на посмеяние. Злобные взоры скрестились. Задыхаясь от ярости, они вцепились друг в друга. Сплелись лютые руки. Они долго молча боролись. Их лица были искажены. Глаза расширены. Рты извергали вместе со слюной грязные оскорбления. Стянутые в пучок волосы Беллы распались, она выглядела фурией.
— Жалкий рыцарь гвоздики!
— Дурнушка… дрянь… ты… ты…
Вдова учителя наблюдала полуночную баталию скорбными глазами умирающей.
— Ваш отец всегда говорил… всегда говорил… Это все не для вас. Ваш бедный отец…
Ее старомодные очки запотели от слез.
С этого времени Альберт стал часто пропадать по вечерам. Он возвращался к полуночи, крепко подвыпивший. И вот однажды он опять появился с розовой гвоздикой в петлице.
Роковая гвоздика!
Вдова учителя, увидев ее, разрыдалась. И весь следующий день провела у себя в комнате, проливая слезы.
Почти в беспамятстве она твердила Белле:
— Он опять начинает сначала.
— Несчастный, — говорила Белла.
Сама же отослала скромному чиновнику письмо с просьбой вернуть портрет.
Портрет возвратился из долгих странствий сильно потертым. Она долго смотрела на него в отупении. В великом накале страсти он почти обратился в пепел, вылинял, побледнел, стал тенью, воспоминанием. Но мертвая сестра не сердилась. Она глядела на Беллу ласково, с сочувствием и печалью.
Белла вошла в комнату.
Была преотвратная ночь. Серая от пыли, ветреная летняя ночь, пустая, без каких-либо ночных впечатлений. Тот, кто сейчас проснется, наверное, решит, что это даже не ночь, а темное непогожее утро. Далеко, очень далеко в небе плачут звезды. Вокруг Беллы сонно зудят толстые, напившиеся крови комары, они зудят, наигрывают своими кровавыми жалами, словно ожившая швейная игла. И нет им числа. Их можно бы ловить ситом. Белла глядела в ночь и спокойно, печально думала о том, что эта ночь у нее последняя. Все прочее только серость, пыль и ветер, скука и унылое прозябанье. И лишь один незадачливый безумец все будет писать и писать покойнице письма, на которые уже никогда не получит ответа.
Она подошла к шкафу. Соорудила из чистого белья маленький белый алтарь для фотографии и поставила ее на прежнее место.
Затем достала и свою фотокарточку. Это она. В точности. Но сейчас она видит себя такою, какова она есть. Нескладно стоящей возле вазы с цветами. Особенно бесформенной, вдвое себя шире, в этом белом платье.
Она протерла карточку. Бережно сдула с нее пыль. Подержала под лампой.
Потом тихонько поставила рядом с портретом умершей.
На маленькой станции — возле курортного поселка — мне пришлось дожидаться ближайшего скорого ровно час и двадцать три минуты. Было скучно. Я бродил взад-вперед по гравию вдоль рельсов и смотрел на поблескивавшую сквозь деревья воду, которая в эти ранние часы то и дело подергивалась рябью, умывалась — совершала свой туалет. На скамьях томились в ожидании сонные пассажиры. Отдыхающие юнцы в мягких белых рубашках, девицы с ракетками в руках. Меня они не слишком интересовали. Флирт между ними был в самой начальной стадии. Я предпочитал прогуливаться по траве вдоль железнодорожного полотна среди раскрывшихся маков — они, словно означающие «путь закрыт» семафоры, устремляли свой красный глаз навстречу прибывающим поездам и кланялись официально и чинно. Решительно ничего не происходило, разве что появилась вдруг кремовая, словно булочка, кошка. Потом на террасу вышла в халате дочь начальника станции, зевнула всласть и принялась завтракать; она уплела гору калачей, запивая их молоком. Я с ужасом думал о том, что́ стану делать на этой унылой станции целый час и двадцать три минуты.
И тут появилась неизвестная собака.
Неизвестная собака прибыла с неким семейством, которое тоже ожидало скорого поезда. Это был белый, короткошерстый молодой фокстерьер с живыми игривыми глазами. Элегантный пес, чуточку провинциальный, ошейник свидетельствовал о весьма незавидном вкусе. По песику было видно, что держат его в холе, буржуазные приличия ему знакомы, однако облаять автомобиль ему пока что не доводилось.
«Ну что ж, — сказал я про себя, — позабавлюсь с ним до отхода поезда. По крайней мере, с людьми знакомиться не придется».
