Собака мчалась вдоль рельсов прямо ко мне и несколько раз обежала меня вокруг. Потом остановилась передо мной и бегло меня оглядела своими славными черными глазами. Это было прелестное создание. Фокс мне решительно нравился, хотелось погладить его уши, умный лоб, аристократически изящную талию. Я щелкнул пальцами. Но песик, и ухом не поведя, умчался прочь.
Я пожал плечами. Однако вскоре потихоньку поплелся за ним. И настиг у железнодорожного шлагбаума.
— Ах ты, песик, — сказал я, уже не без некоторой неловкости, и сам удивился тому, как неуклюже и робко прозвучали эти слова.
Собака влажным носом обнюхала край моих брюк, поглядела на меня и отвернулась. Вероятно, подумав приблизительно так: «Этот человек ничего особенного собой не представляет».
Я, однако, не отставал. Но фокс потряс головой, он уже составил себе окончательное мнение обо мне.
«Это не настоящий друг собак. Так себе, дилетант. Его жизнь подогревают страсти, тщеславие, амбициозность, он пишет книги, стихи, о собаках же думает, лишь когда совершенно свободен и просто не знает, чем занять себя. Сейчас я был бы для него куда как кстати, чтобы разогнать скуку. Но меня он ни капельки не интересует, и я брошу его одного, мне нет до него никакого дела».
Пес побежал вперед, а я последовал за ним, испытывая затаенную, но весьма интенсивную злость. Его длинная белая шея вытянулась, и весь он выглядел необыкновенно деятельным и важным. Теперь-то я видел, как умеют собаки позировать. Да они ни единого движения не сделают в простоте! Собаки убеждены, что именно им надлежит решать судьбы мира, они инспектируют все и вся, их самоуверенность не ведает границ. Вот и эта маленькая белая псина прохаживается по станции с таким видом, словно от нее зависит, пропустить поезд или не пропустить. Он оглядывается вокруг, как хозяин, смотрит, все ли в порядке, обнаруживает, что порядка-то и нет, дважды, трижды возвращается на то же место, нюхает воздух, чихает — и вот уже все оказывается в порядке. Мальчишки, которые привели его с собой, несомненно его забаловали. Обращать на него внимание просто глупо.
Я закурил сигарету и направился к лесу. Мгновение спустя белый пес опять был передо мной.
— Кс… кс… кс… — умильно позвал я его, вытянув губы трубочкой.
— Ох, болван, — сказал песик, — ты даже языка моего не знаешь. Да ведь так только кошек кличут. Презираю тебя.
Я чувствовал себя пристыженным. Надо же было так опростоволоситься! Мне подумалось, что в его глазах я выглядел, вероятно, ужасно комично, когда, подлизываясь, сюсюкал и старательно складывал трубочкой губы.
— Иди сюда, — сказал я уже натуральнее, — иди сюда, славный ты песик.
Однако собака все же не подошла. Она остановилась в двух шагах от меня и вопросительно поглядела мне в лицо:
— Чего тебе?
— Я люблю тебя, песик, слышишь? — не задумываясь, сказал я.
Собака приблизилась еще на шаг и недоверчиво покрутила хвостом:
— Я тебе не верю. Ты кажешься человеком легкомысленным. Я не подойду к тебе.
— Но если я люблю тебя, славная ты тварь! Я возьму тебя с собой, повезу по железной дороге. Ты будешь жить у меня, как сыр в масле кататься.
— И ты откажешься ради меня от своих удобств, от глупых и пустых твоих амбиций?
Я подумал чуть-чуть и откровенно соврал:
— Откажусь.
— И ты стал бы платить налог за меня? Ведь там, в столице (мне приятели мои говорили), за собак взимают большие налоги и жизнь там предорогая. Ты согласился бы ради меня на лишения? Прогонял бы от меня летом кусючих мух, укрывал бы зимой своим одеялом, когда мне страшно одному в темноте? И ты купил бы мне новый ошейник и кормил бы лепешками Фаттингера с мясной начинкой, которые куда вкуснее незаслуженно прославляемых пирожных Жербо? Говоришь — да? Но так же говорил и мой хозяин, а теперь мне достаются со стола одни объедки да жилы. Ты просто хочешь развлечься со мной, я для тебя лишь сюжет, знать тебя не хочу, хиляк.
И песик умчался. Я бросил вдогонку ему кусок сахара, прихваченный от утреннего кофе. Песик обнюхал его, отвернулся презрительно и потрусил к станции.
К чему отрицать; он интересовал меня теперь чрезвычайно! Все началось игрой, а обернулось всерьез. Мне припомнилось, сколько я бегал за ним, припомнилось мое сюсюканье, испытанный из-за него стыд, сахар тот, наконец, и я теперь всеми силами души жаждал дружбы с этой собакой. Напрасно я утешал себя, что это всего лишь собака. Именно поэтому мне и нужна была ее дружба. Чего стоит моя жизнь, если даже такая вот псина презрела меня? Не затем я трудился, страдал… Мало-помалу эта мысль заслонила мне все, я считал уже, что никогда не испытывал муки горше, чем вот сейчас, когда белый песик равнодушно протанцевал мимо меня на своих белых лапах. Нет, этого нельзя допустить. Я должен познакомиться с ним любой ценой.
Лукавая собачонка побежала назад, к семейству хозяев, дети громко ее приветствовали, и она резво вскочила на колени толстому и ленивому подростку.
— Ами, Ами, — наперебой обращались к ней дети, и она с наслаждением тыкалась лбом в их бока.
