Итак, белого песика звали Ами, французское имя, и какое банальное, какое выспренное! Ох уж эти снобы. А какое прекрасное имя мог бы дать ему я.
Я сделал вид, будто не обращаю на собаку внимания, не замечаю ее, однако все время следил за нею вполглаза. У меня уже горели от раздражения уши. Вот, захотелось сущего пустяка — и не удалось! Я злился как человек, обломавший о спичечную коробку двадцать, тридцать спичек, но так и не сумевший зажечь ни одной. Досада мелочная, но от этого только больнее.
Я наблюдал, что же будет дальше.
Ами бегал взад-вперед, подбегал то ко мне, то к семейству, он тявкал, лаял и всячески призывал меня сесть вместе с ними, — подумаешь, много ли он просит, столько-то я мог бы сделать ради него.
— Только не это! — раздраженно отвечал ему я.
— Но если я прошу тебя!
— Проваливай, ты, сводня, — воскликнул я и отвернулся.
Песик вскочил на скамью. Я поколебался еще немного, но потом и сам уселся с ним рядом. Один из мальчишек взглянул на меня. Наши локти уже почти соприкасались. Я и не заметил, как оказался на грани величайшей опасности.
Семейство было мне несимпатично.
Отец, надутый господин в очках, какой-нибудь мастер по плаванию либо отставленный по возрасту учитель танцев, не дышал — пыхтел, его мучила астма, и лицо было землисто-желтое от старческой болезни печени. На голове у него была дешевая — одна крона, не больше — соломенная шляпа. Словом, мерзкий тип, таких не часто и встретишь. На унылом зеленом лице матери — неизбывная скорбь по ушедшим годам. Блестящее общество. Мальчики сидят почти недвижимо в своих красно-синих, в полоску майках, сразу видно, что они глупые сони. Скрипя зубами, я смотрел на них и на их собаку, которая, словно нарочно, совсем не глядела в мою сторону. Зато отец тотчас повернулся ко мне и спросил:
— Уезжаете, прошу прощения?
— Да, — буркнул я злобно.
А вот они никуда не едут. Просто ждут скорого, с ним прибывает — изволите знать — одна славная тетушка, она непременно навещает их каждое лето, вот уж чудная добрая душа, второй такой не сыщешь в целом свете. И как хорошо, что я подсел к ним. Они уж давно за мной наблюдают, видят, что я скучаю, так побеседуем же ладком. «Экая, знаете ли, жара, так по́том и прошибает, вон, глядите, и у вас сорочка вся мокрая».
Мальчики ничего, учатся, мозговитые ребятишки, Пиштике уже и «Призыв» выучил назубок, вот сейчас он продекламирует вам: «Мадьяр, за родину свою неколебимо стой!»[79] Папа чувствует себя хорошо, правда, давеча на спине чирей вскочил, но теперь уж прошел: жена медом смазывала, лук прикладывала, сахаром и солью посыпала, благослови ее бог, вот уж всем женам жена. Если у меня как-нибудь чирей вскочит, непременно чтоб так же полечился, как рукой снимет. Ну, а песик, ихний он, детишки вот его любят, и он их тоже, но с незнакомыми дружбы не заводит.
Этого я и ждал. Собачонку подвели ко мне представить. Однако она и здесь лишь оглядела меня с ног до головы и зевнула, будто бы говоря:
— А, опять этот прескучный тип.
Я смотрел на нее с искаженным лицом, сжав кулаки. Свистнул ей, но Ами и ухом не повел в мою сторону. Зато я познакомился со всем семейством, с папашей был уже на ты, перецеловал чумазые щеки мальчишек и поклялся посылать им цветные почтовые открытки, по крайней мере раз в неделю.
Поезд прибыл. Садясь в вагон, я едва не плакал от злости.
«Всего-навсего маленький белый песик, — бушевал я про себя, — просто собака, глупая тварь».
На перроне семейство провожало меня, махая шляпами и платочками. А белая собачонка подбежала к голове поезда и с важным видом подала знак, будто сказала:
— Даю отправление!
Поезд тронулся.
Еще осенью задумался хуторской учитель Петер Варью: чем бы ему порадовать сестрицу на рождество.
Сестра с мужем жили в Будапеште и все чаще оказывали учителю разного рода услуги, вот он и захотел выразить рождественским подарком свою любовь к ним и признательность за родственное расположение.
В позапрошлом году он подарил им пивной сервиз — кувшин с кружками, а на прошлое рождество — мельхиоровый портсигар, на крышке которого изображена была вставшая на дыбы лошадь.
Что купить им теперь? Решить было трудно.
Собственно говоря, не так уж и много на свете вещей, которыми можно людей порадовать. И он решил было снова подарить им сервиз или портсигар, в конце концов, иметь еще одну такую вещь в доме не помешает, но, поразмыслив, от этой идеи отказался.
За несколько дней до праздников учитель отправился в Будапешт. Ходил из магазина в магазин в поисках подходящего подарка, но безуспешно. Продавцы предлагали ему то одно, то другое, теребили его, обхаживали, снисходительно улыбались, он же, тощий, как кочерга, со стриженными лесенкой зачесанными назад волосами, задумчиво стоял средь изобилия товаров, не решаясь ни на чем остановиться, потом извинялся и шел себе дальше. Так и бродил он по городу в полной растерянности.
