В канун праздника, под вечер, когда учитель, разглядывая витрины, плелся по проспекту Ракоци, дородный детина в зимнем пальто, «охотившийся» на улице за покупателями, заметил щуплого нерешительного человека, по виду явно с периферии — и вежливо, но энергично втолкнул его в магазин.
Там ему показали гипсового ангела.
— Что за чудо! — с невольным восторгом воскликнул учитель.
И нацепил пенсне, чтобы как следует разглядеть скульптуру.
Ангел был большой, размером с десятилетнего ребенка; молитвенно сложив ладони и возведя глаза к небу, он улыбался так сладко, точно вылеплен был не из гипса, а из сахара.
Учитель, сморщив узкий лоб, улыбнулся ему в ответ. Владелец магазина и служащие тоже заулыбались, довольные, что гипсовый ангел, которого так долго не удавалось сбыть с рук, и учитель наконец-то нашли друг друга.
За ангела запросили двадцать пять пенгё.
— Не много ли? — усомнился учитель.
Хозяин и служащие бурно запротестовали.
Покупку стали было заворачивать, чтобы отправить к нему на квартиру. Но учитель поспешно расплатился — все неприятные процедуры он предпочитал совершать побыстрее — и, не испытывая доверия к будапештцам, решил нести ангела сам. Прижав скульптуру к груди, чтобы, упаси бог, не разбить ее, он, спотыкаясь, семенил по людным улицам. Но все обошлось благополучно. В гостинице он развернул покупку, поставил на пол и принялся ее разглядывать при свете тусклой лампочки.
Гипсовый ангел улыбался все той же приторно-сладкой, противной улыбкой и вместе с тем источал какую-то безысходную грусть, подобно всем безвкусным поделкам, претендующим на сходство с произведениями мастеров.
Лицо учителя омрачилось. Он испугался, что переплатил, что его надули, да и шурину с сестрой подарок может не понравиться, им некуда будет даже поставить его, ведь в квартире и так полно безделушек, к тому же в прошлом году они уже купили скульптуру, правда, маленькую в сравнении с этой и вовсе не ангела, а какую-то старую стряпуху.
Пока что он набросил на ангела покрывало, чтобы не видеть его.
Такой уж был у него принцип. Не думать о том, что неприятно. Он и о жизни своей не слишком задумывался, просто вставал и ложился, работал и отдыхал — так и жил. Как-то летом, когда на подбородке у него вскочил прыщик, он целыми неделями не гляделся в зеркало и свято был убежден: единственно оттого и прошел этот прыщик, что он не обращал на него никакого внимания.
Но гипсовый ангел не давал ему покоя. Учитель то сдергивал с него покрывало, то снова набрасывал. Фигура то нравилась ему, то не нравилась. Даже ночью проснулся он, чтобы взглянуть на ангела. И опять он ему не понравился. Но утром засияло солнце и ангел показался учителю симпатичным.
«Не улыбайся он, — сам с собой рассуждал учитель, — то, конечно, не стоил бы таких денег. Но он улыбается, да славно как!»
На том и успокоился.
Вечером под рождество он принес ангела к родственникам и потихоньку, так что никто и не заметил, поставил его у елки.
Обнаружив подарок, сестра с шурином несколько оторопели, но виду не показали.
— Как мило с твоей стороны, спасибо, большое спасибо, — благодарили они, — Право, незачем было так тратиться.
— Нравится? — спросил учитель.
— Очень симпатичный, — уверяли они его, стараясь не глядеть на скульптуру, затмившую своей аляповатостью веселый блеск рождественских свечей.
— Мне нравится, — смущенно сказал учитель, — что он так славно улыбается.
За ужином он был мрачнее тучи. Вокруг сияли огни, жаркий аромат пончиков сливался в объятиях с запахом хвои и плавящегося воска, в стаканах играли сверкающие топазом и рубином вина, но он весь вечер задумчиво молчал и пил рюмку за рюмкой. Разглядывая галстук шурина, учитель размышлял о том, что он такого себе ни за что бы не выбрал, что все его вещи ему не идут. А переведя взгляд на мебель, подумал: вот ведь чудна́я какая, а при этом изящная. И почему — непонятно.
К полуночи, когда стол был убран и они перешли в комнату, где стояла елка, а рядом с нею гипсовый ангел, у опьяневшего учителя развязался язык.
— Вот что, шурин, — задиристо начал он. — Давай поговорим начистоту. Зачем кривить душой? Я ведь чувствую, что ты меня презираешь. Ясное дело, презираешь, и сестрица тоже.
Шурин пытался возразить, но учитель оборвал его.
— Молчи! — продолжал он, повысив голос. — Вот мы поужинали. Ладно. Ужин был хоть куда. Пришел я к вам — ты меня обнял, и вообще вы меня привечаете, на руках носите. А вот мы пиво за ужином пили — где мой сервиз? Не помнишь небось? В позапрошлом году подарил я вам пивной сервиз, кувшин и кружки, с надписью золотыми буквами: «На добрую память». Так где он? В буфете не видно. На помойку выбросили?! А сигаретами ты меня угощал тоже ведь не из того портсигара, что я тебе подарил! Гнушаешься им? Признавайся, гнушаешься?
— Ты пьян, — сказал шурин.
