Проходили недели, а он все не мог избавиться от непонятного беспокойства; беспокойство росло и как будто не собиралось его отпускать. Поначалу он спасался работой, с головой уходил в дела. Всякий раз, переступая порог суда, он чувствовал ту же безграничную неуверенность, которую ощутил единожды. Пытаясь как-нибудь успокоить непослушные нервы, он ходил вечерами гулять на окраину города, где темнели недостроенные бараки и шныряли бродячие псы с недоверчивыми глазами. Здесь он однажды признался себе, что в душе его все безнадежно смешалось. Прежде он твердо знал, что есть зло и что есть добро, а теперь это знание было утрачено… Труднее всего ему было смотреть в лицо тем, кто сидел на скамье подсудимых. Он старался не видеть их, но они упорно заглядывали ему в глаза, и с тем большим подобострастием, чем суровее он хмурил брови. Особенно эта девушка… у нее был какой-то удивительно чистый, бесхитростный взгляд, проникавший в самое сердце… Судья постоянно сталкивался со случаями, давным-давно описанными в учебниках. Попадались дела мелкие, незначительные; в них он видел такие болезни души человеческой, которые скоро и бесследно излечиваются; наказание состояло лишь в том, чтобы пожурить виновных, а затем отпустить их с миром. Нарушение закона тут — как бы лишь небольшой правовой изъян, своего рода прыщик, исчезающий от косметического вмешательства. Были более серьезные преступления, где требовались сильные лекарства — один-два года тюрьмы: за меньший срок душа не избавится от болезни. Далее следовали прочие: отпетые негодяи с твердым лбом и маленьким черепом, бледные жертвы порока, одержимые черной немочью, погрязшие в воровстве и обмане; затем — острозаразные больные, поджигатели, не ведающие сна и покоя от снедающего их внутреннего огня; грабители, взломщики, подобные разносчикам тифа; убийцы, эти страшные гнездилища чумы, помочь которым уже невозможно; наконец — рецидивисты, не поддающиеся никакому лечению прокаженные с незаживающими язвами, гниющими конечностями, почти потерявшие человеческий облик. Как он жалел их всех! Преступлениям их он всегда находил объяснение. Часто он испытывал страх перед ними; чувство было такое, будто он оказался в больничной палате, среди опасных больных, где любого — а значит, и его самого — отовсюду подстерегает коварная смерть. Врачи, приближаясь к таким больным, надевают перчатки, маску, халат, чтобы хоть как-то оградить себя от заразы. Для него же предохранительных мер не придумано. Он в суде носит ту же одежду, что и дома. Руки его, когда он касается страшных язв, не защищены резиновыми перчатками. И при этом он должен вторгаться в чужую жизнь и в какой-то момент — как ни больно ему самому и тем, кого он обязан лечить — наносить удар, решительно и без колебаний. Когда он думал об этой непосильной задаче, его брала дрожь. Он чувствовал: руки его — всего лишь слабые, обыкновенные руки обыкновенного, слабого человека.
Лето было в разгаре, когда умерла его мать; судья остался один, совсем один на земле. Он перебрался в маленькую двухкомнатную квартиру на тихой улице. Вечерами, не зная, чем заняться, он слонялся из угла в угол меж немых, чужих ему стен, валился, не раздеваясь, на постель и лежал так, уставясь в потолок, пока не начинал ныть позвоночник. Судья размышлял о том, почему люди так много грешат. Бедняги, они ищут радости, которой у них нет в жизни. Его жизнь тоже пуста и безрадостна: годы проходят, а с ним ничего не случается. Глядя во тьму широко раскрытыми, неподвижными глазами, судья вспоминал одного молодого цыгана, который убил свою возлюбленную; он был красив и строен, словно хищный лесной зверь.
Мучимый беспокойством, он однажды закурил сигарету.
Раньше он никогда не курил. Табачный дым пришелся ему по вкусу: он бередил язык, горло, пустой желудок, наполнял его целиком; в этот вечер судья даже не ужинал; по всему его телу гуляли легкие токи щекочущего волнения. Он не знал, почему так приятны горечь и дурман, почему так сладостно и целительно то, что доставляет боль. Однако утром, едва проснувшись, он сразу же, прямо в постели, закурил снова.
В те дни судья изучал весьма трудный, запутанный случай, который требовал от него напряжения всех физических и духовных сил. Одну за другой он курил сигареты, выпуская дым через нос, через рот; а после работы шел в казино, с наслаждением выпивал бутылку вина и садился за карточный столик. Однажды он проиграл сто двадцать крон — но на следующий вечер вернул их. Затем проиграл двести крон и остался должен еще сто пятьдесят. Терзавшее его беспокойство постепенно прошло. Каждый вечер он проводил за игрой, следя за партнерами, ожидая хорошей карты, — а наутро шел на службу спокойно, с легкой душой.
